Русская культура


ВХУТЕМАСу И ВХУТЕИНу – 90 лет (2011)

В чудесном городе Петровом (К трехсотлетию пребывания армян в Северной столице России) (2010)

Тарковский (2006)

Алексеев (2005)

Неизвестный художник (2004)

Николай Гумилёв (1997)

Сергей Есенин (1997)

Велимир Хлебников (1997)

Василий Каменский (1997)

М. Кузмин (1997)

Врубель. Летящий демон (1996)

Мандельштам. Метафора камня (1996)

Филонов. Формула вселенной, или Вселенная формул (1996)

Велимир Хлебников. Последняя попытка прорваться на Восток (1996)

Врубель (1996)

Филонов (1996)

Здесь, у подножья Арарата (1989)

Ермолаев (1981)

Поэзия символа (1978)




 

Неизвестный художник


Светлой памяти
Иосифа Вердияна

А.

Тихий пасмурный день стоял как прокисшее вино в тонком стакане. Петербург, который был родной и неделимой частью его жизни жил своей жизнью, не обращая внимания на его страдания. Небо тихого дня как бесцветная массовка в кино… «Этот северный сфинкс невозмутим, делает вид, что не замечает мои страдания. Такова сущность этого города, видимо, ему удобно жить, зная и видя и не принимая всю глубину страдания своего обитателя. Он и без этих страданий мудрый и благородный. Равнодушие здесь чрезвычайно пристальное…» Так говорил художник и закуривал одну сигарету за другой. В доме напротив готовились выйти на улицу, в этот город, где давно уже не видно знакомой семенящей походки этого внутренне красивого и несколько странного человека. В доме напротив обитали веселые и открытые молодые люди, и он любил смотреть на их открытую и порывистую жизнь. Тишина его небольших двух комнат нравилась ему. Художник был окружен или даже укутан тишиной как раненый человек бинтами… Хотя чаще его можно было встретить в мастерской. Василий Васильевич Голубев, живописец, краснодеревщик и балагур одновременно. Человек в валенках, взбалмошный и кроткий... Он был любителем журнала «Огонек», крепкого чая и чистых полотенец, которые покупал в огромных количествах. «Они должны быть стерильны как в нашей деревне.» На больших окнах его мастерской «пыль веков и дорог». Она когда-то была мастерской Николаю Рериху. «Не могу понять, зачем ему нужна была живопись? – вкрадчиво говорил Василий Васильевич. - Ведь был мудрецом. Александр Бенуа высоко отзывался о Рерихе как о поэте, ни во что не ставя его живописный талант». В огромной мастерской найти художника было делом нелегким, как и пробираться к нему, через беспорядочно разбросанные старинные рамы, массивные книжные шкафы, как правило, стоящие в центре ателье, различные инструменты, картошку, лук, рыбные и мясные консервы, стопки книг, альбомов и вырезки репродукций из «Огонька». Но больше всего мешали его картины, которые он каждое утро выставлял , как любил выражаться, «для просмотра, анализа и ощущений». В этом хаосе художник жил уютно, кутаясь всем вышесказанным или прячась за всем этим, как будто он каждый день играл в жмурки с действительностью... Два старинных массивных кресла, шаткий столик на гнутых ножках, разобранный, но достойный письменный стол с грифонами, и все это от его прошлой профессии краснодеревщика, от любви к благородной жизни дерева. Еще до войны молодой Василий Голубев был мастером краснодеревщиком. А теперь ему было хорошо в этом огромном мире книг и картин, где его мечтательная душа соприкасалась с созерцательным лиричным пространством его холстов. Кто-то из искусствоведов назвал его картины хрониками, и эта «формула» ему была по душе. Мягкость, скромность и деликатность в нем соседствовали с бесстрашием и упрямством. В нем не было панибратства или очень жестко очерченной дистанции, и то и другое качество часто встречаются в русских людях. Он жил обособленной жизнью. Картины Василия Васильевича были не безликими лирическими отступлениями или эпигонскими полотнами, более того, они по-своему отражали важные художественные направления в живописи ХХ века. «Я не знаю ни одного языка… Даже русского… Мне не дан Богом и какой-то особый, художественный… Мне кажется, что никто не сможет выпестовать идеальный поэтический или живописный язык. Никто… Даже народы не способны создать великий литературный язык… Поэтому языки рождаются и умирают, как и народы… А произведения литературы и искусства остаются. Иногда становятся бессмертными. Любой язык пытается зацепиться хотя бы за подол Бога, но ускользает неумолимо все…» Пейзажи, которые появлялись из - под его кисти были простыми и очень сердечными… Скромные пейзажи костромского или орловского края были близки его душе. «Береза или рябина, ромашки или васильки, или какие-то большие сосны, их здесь видимо- невидимо (кивал в сторону Залива) мне близки и понятны… Нож и дерево - братья, собственно дерево и подсказало человеку идею ножа.» Портретов своих современников Голубев не писал, более того, он не писал портретов вообще. «Меня разочаровали люди, окружающие меня, - говорил устало, но с каким-то тихим озорством юнца, живописец, пристально всматриваясь в глаза собеседника - их лица я изучал лишь для того, чтобы выжить. А такой анализ не предполагает рождение искусства. Во всяком случае, я так понимаю художественное творчество… » Каждый художник находит в этом мире свое лицо, свои формы и свои сюжеты. Свою тональность искал добрый человек Вася Голубев. Многие из них считают творчество лишь небольшим промежутком между прошлым и будущим, многие – между прошлым и настоящим, многие живут лишь в прошлом, иные – только в будущем. Только настоящее хотел чувствовать и изображать наш художник. Точно так же, как у одних реальность будней является единственным сюжетом вдохновения, у других – абстракция, сюрреализм, а у третьих мифология или история Отечества, или какая-то историческая личность, так у четвертых - пейзаж или натюрморт… На что обращает внимание художник говорит о его внутреннем интересе, любознательности, и этот предмет или пейзаж, человек, абстракция лишь повод для его раздумий. Для высокого искусства необходима лишь подлинная индивидуальность и глубокое человеческое сердце. У художника отбор темы, сюжета, предмета исследования или обожания, или даже отрицания идет, как правило, интуитивно, хотя бывают случаи и осознанного целевого отбора. Последнее касается, прежде всего, религиозных сюжетов и тем. Голубев был человеком интуиции. Свое душевное тепло этот одинокий и глубоко ранимый человек оставил, прежде всего, в собственных картинах. В нашей памяти же он остался как добрый и упрямый человек…

В.

- Ты знаешь, - как-то сказал мне художник, - лучшее, что создают народы – это система человеческих взаимоотношений. Только она может держать и духовное, и физическое, и интеллектуальное в едином русле развития… Вы, армяне создали систему взаимоотношений без ущерба для остальных народов, особенно вне собственных территорий. У вас, у армян иные компоненты синтеза этих людских взаимоотношений, нежели у нас, у русских. Мы - люди империи. У империи лишь один недостаток – насилие, но есть и преимущество, – идет мощный синтез культур порабощенных народов… Самое интересное заключается в том, что сегодня ваш национальный синтез, ваш художественный поиск не уступает нашему, и этот ваш поиск по настоящему глобальный. Каков будет результат – это покажет время. Но, повторюсь, сама художественная логика живописи или архитектуры по важности поставленных перед творцами задач идет именно в этом русле. Ты понимаешь, речь о каком синтезе?… Возможно, я забыл ирландцев… возможно, еще и они… Хотя по возрасту они моложе вас.

- Разве древность в этих вопросах – аргумент?

- Конечно! И еще какой!

- Мне тогда интересен поиск, скажем, китайцев или тех же ирландцев (о них, как раз, мало что знаем), ведь их диаспоры не менее распространены, чем армянская …

- Да, но китайцы свою национальную систему выстроили на своих этнических землях, а не вне… Ирландцы в этом смысле похожи на армян и евреев…

- Вы считаете, что ирландцы, евреи и армяне создали нечто большее, нежели другие народы? «Армяне очень похожи на ирландцев.» Много раз эту мысль высказывал американский писатель Вильям Сароян.

- Ни ирландцы, ни армяне никогда полностью не покидали родины. Крестьянство всегда было основой их национальной жизни, более того большая часть культуры этих народов – крестьянская и церковная. Евреи же потеряли свое крестьянство на безрадостных дорогах скитаний, и теперь в возрожденном Израиле они из городского населения диаспоры пытаются ее возродить. Это величайший эксперимент…

- Собственно и ирландцы и армяне и евреи лишь в ХХ веке сумели вновь обрести свою государственность, найдя на политической, интеллектуальной и культурной карте не только свое пространство, но и время…

- Да это так… Но я желаю продолжить предыдущую мысль… Именно этим объясняется успех Израиля в механизации, в модернизации сельского хозяйства, ибо это был свежий, функциональный взгляд горожанина, с огромный научно-техническим потенциалом на данную проблему. Ведь у крестьян, как у всякой создающей и соблюдающей традиции прослойке преобладает консерватизм над сегодняшней целесообразностью…

- А как быть со светской культурой, ведь порабощенные народы создают их для других народов, для «большого синтеза»?.. Или здесь что-то не так? Ведь с другой стороны мы читаем книги не потому, что они написаны нашими авторами, а потому, что они нам интересны. Мы смотрим картины и слушаем музыку по тому же принципу. Правда, нам приятно, что тот или иной автор из нашей культуры предстает перед нами как подлинный творец, но национальный признак не является доминирующей?

- Смотри, даже опустошенность и абсурд нашего времени эти три народа восприняли одновременно, параллельно. И что интересно через другие культуры, не свои национальные... Основа художественной культуры ХХ века создана творцами из диаспор. К примеру, ирландец Беккет шел к своему художественному синтезу через английскую, а потом и французскую культуры, а армянин Адамов - через русскую. Этот процесс интеграции культур будет продолжаться, хотя на ряду с этим мы увидим возрождение национального фольклора, но на новом уровне развития.

Он рисовал с особым старанием, хотя и эмоционально, нанося размашистые линии на небольшие листы, как правило, тонированной бумаги. Василий Васильевич создавал свой мир, который был напрямую связан с русским национальным характером, с его наиважнейшими чертами – сердобольностью, открытостью и бессмысленной жестокостью, наивностью и лиризмом... Он мир понимал, как преодоление или завоевание, что очень характерно для русского человека. Он начинал суетиться, возмущаться, воевать с друзьями, с художниками, с незнакомыми людьми в тех ситуациях, когда представитель другого народа обходится лишь молчанием, лишь намеком… Завоевание – это неотъемлемая часть воспитания и понимания жизни русского человека. Для него общее значило куда больше, нежели семейное, но не личное. Семьи у Василия Васильевича не было. Он любил, когда его друзья знакомились и дружили между собой. « Русские - уму предпочитают физическую силу, а юродство – даже душевной красоте, даже физическому достоинству. Что это означает? Даже на половину русских не поймешь... - однажды в сердцах сказал живописец.» Неся в себе весь груз противоречий собственного народа, художник жил сосредоточенно, самоуглубленно и созерцательно одновременно. «Мы русские очень эксцентричная нация, - часто любил повторять Василий Васильевич. – Мы ведь доверчивы и хитры, беспомощны и сильны одновременно. Наш солдат на чужой территории вызывает жалость, а не страх или ненависть. Его хочется накормить и уложить спать. А ведь завоеватель… Странный мы народ, ей Богу, странный…» Он мог и перевоплощаться, посмотреть на себя со стороны, сравнить то или иное качество собственного характера с характером человека из другого народа. Часто интересовался, кротко и тихо спрашивая: «А как там у армян?» И получив тот или иной ответ, очень удивлялся, качал головой. Удивленным и тишайшим человеком в душе был Василий Голубев…

Как человек и художник он любил родные просторы, скромную трапезу и раздумья вслух. Его философствования на различные темы сопровождал маленький графинчик с водочкой… Любил слушать. Его худое чуть продолговатое лицо, высокий лоб, седые длинные волосы и большие внимательные голубые глаза выдавали в нем человека острого, сложного, легкоранимого. Он не любил читать, хотя были книги, которые почти всегда лежали у него на маленьком журнальном столике. Он то ли перечитывал, то ли перелистывал их. Очень нравились литературные произведения Леонида Андреева о русском характере и «Судьба России» Бердяева. Имел дореволюционные издания, которые храни как зеницу ока. К своей довольно большой и хорошей своей библиотеке относился с трепетом… На стареньких, выцветших обоях, над разбитым телефоном, кто-то из постоянных посетителей мастерской выписал цитату из дневников Камю «Исторический ум и ум вечный. Один наделен чувством прекрасного. Другой – чувством бесконечного». А кто-то рядом на стене оставил записку художнику: « Вася, ты гений свиданий на этом свете, но мы тебя не дождались». И это, маленькие штрихи из его повседневной жизни.

Его живопись по колориту была мягкой и музыкальной. Тишина снежных сугробов, скромных полевых цветов и голубых небольших озер была любимым состоянием природы. Этюдность его картин налицо, ибо при всем старании художника, при всем его тщании он человек эмоциональный, импульсивный и нетерпеливый. Его беспокойная душа светится в этих небольших этюдах, которые висят в моей ереванской квартире. Лошадки, - любимые существа этого искреннего художника, стоят по колено в голубых невесомых тенях в предвечернем свете маленькой деревни. Лошадки резвятся на маленькой зеленой полянке недалеко от подлеска. А вот другая картина – облака, летящие над теплой и светлой рощицей. Взгляд художника внимательный и понимающий. Но над всем его миром, да и внутри всех картин –созерцательная, добрая и очень мягкая тишина. Тишина, дающая каждому опору, грусть и раздумье, но не одиночество, отчужденность и горечь… Тишина в его работах живет как неотъемлемая часть его понимания мира, как важный поиск взаимоотношения между людьми, между человеком и миром, как необходимая опора человеческого достоинства…

С.

Такова его тишина и сегодня, когда пишу эти строки, но уже не в ереванской квартире, а здесь в зимнем Петербурге, который он любил и над судьбой которого иронизировал. Но зимы нет. Слякоть и рваные ветры в декабрьской мути окутали все вокруг и мое окно, словно картина, открывает мятущуюся, кроткую и чудовищную душу не только великого города, но и всего века. Теплая волна памяти высвечивает небольшую суетливую фигуру Васи Голубева, чьи голубые прозрачные глаза, с беспокойством следят за мной из своей мерцающей дали. Так неожиданно сливаются две тишины в большое озеро памяти и любви. И так будет каждый раз, когда в суете дней найдутся какие-то мгновения, чтобы успокоить свою душу верой и надеждой, что мир интересен не только выдающимися людьми и великими событиями, но и неприметной работой скромного художника, чья жизнь олицетворяют два важных понятия – совести и сострадания. И в этой тишине можно услышать столько звуков, столько мелодий, столько голосов помощи, что радость жизни приобретает особый смысл, потому что нет, и не может быть у художника бесполезных минут раздумий. Да, вся вселенная Василия Васильевича Голубева умещалась в его доброте и сердечности, в его упрямой и мало понятной суете, в его нелегкой жизни, где было все, но осталась светлая тишина, человечность…

Могу предположить, что много десятилетий спустя несколько его картин будут украшать стены скромных частных собраний и второстепенных музеев. Его картины будут излучать свет и добро, рассказывая об уютном и тишайшем мире чувств, человеческих мечтаний этого неприметного и неповторимого человека. Он оставил свой свет каждому, свою грусть и савои раздумья…

Человек засорен словами, надуманными проблемами. Чистая человеческая радость открытия перерождается в нечто совершенно противоположное… Стиль Петербурга и есть стиль этого творца – между призрачным светом и реальностью холода, между душой и болью, между самолюбованием и самоуничижением… А за рамой города? Пустырь и поземка, болото и муть дождя…и картина Голубева, которая будут нести людям то, что было сущностью его души…Сущностью самой жизни. Он прожил свою жизнь абсолютно честно, и вся она отражается в этих пейзажах среднерусской полосы. Они, эти картины светятся душевной теплотой, глубокой грустью и одиночеством замечательного человека Василия Васильевича Голубева В музее или в частной коллекции, возможно, исчезнет его имя. Да собственно, что имя, когда речь о высокой душе. Оно ему, да и нам больше не нужно, ибо излучает его свет добро, которое находит в наших душах полноценный отклик. И это ничем не меньше, чем великие творения Микеланджело или Рафаэля. Может в такие минуты человек вспоминает о рае?



534