Русская культура


ВХУТЕМАСу И ВХУТЕИНу – 90 лет (2011)

В чудесном городе Петровом (К трехсотлетию пребывания армян в Северной столице России) (2010)

Тарковский (2006)

Алексеев (2005)

Неизвестный художник (2004)

Николай Гумилёв (1997)

Сергей Есенин (1997)

Велимир Хлебников (1997)

Василий Каменский (1997)

М. Кузмин (1997)

Врубель. Летящий демон (1996)

Мандельштам. Метафора камня (1996)

Филонов. Формула вселенной, или Вселенная формул (1996)

Велимир Хлебников. Последняя попытка прорваться на Восток (1996)

Врубель (1996)

Филонов (1996)

Здесь, у подножья Арарата (1989)

Ермолаев (1981)

Поэзия символа (1978)




 

Мандельштам. Метафора камня


1.

«Что же такое –орудие в метаморфозе скрещенной поэтической речи?» - написал поэт о Данте. Но каков его образ в глазах читателей конца ХХ века? Чуть бледная, дрожащая улыбка на его устах не мотылек ли горькой печали?

2.

А иногда будущее встречается с прошлым, и эта встреча именуется праздником узнавания. Если любовь стремится познать постоянство, то глубина этого постоянства упирается в смерть.

3.

Впереди человека бежит человек. Вначале он бежит очень быстро, но с годами – все медленнее, и наступает день, когда они не только сравниваются, но второй выходит вперед.

Где-то в складках этого рассказа у творца возникает реальный двойник.

4.

С рождением смерти умер и дьявол. Кафка об этом: «Я пришел к выводу, что избегаю людей не затем, чтобы спокойно жить, чтобы спокойно умереть».

5.

Летящий профиль поэта – птица удивления или осенний лист, летящий в грустных и уже открытых пространствах человеческого страдания?

6.

«Есть цивилизация рук, и есть цивилизация ног, есть цивилизация желудка, есть цивилизация чувств или сердца, но вот цивилизация ума нету», - говорит небритый человек и, криво улыбаясь, уходит.

7.

Он же: «Есть цивилизация ушей (в том числе – грязных), и есть цивилизация глаз…но цивилизации стихов нету…»

8.

«Дант может быть понят лишь при помощи теории квант.» Молодой Мандельштам в эстонской провинции… Рука в кожаной перчатке, узкая и чуткая рука, понимающая и тревогу, и сострадание, и изящество полунамека… Ревнивая и упрямая мужская рука. Но не хочу уснуть, как рыба,
В глубоком обмороке вод,
И дорог мне свободный выбор
Моих страданий и забот.

9.

Бог не есть сама гармония, но лишь оправдание ее отсутствия. Он был вспыльчив как ребенок, стремителен как юнец, терпелив как каменщик. Он во всем и всюду был поэтом.

10.

Он приехал в Армению, как к «младшей сестре Иудеи». Короткая весна, как вспышка ссоры… Пыльный Ереван желтел на ладони библейской горы. Голодные мудрые собаки встретили поэта сдержанно, но приветливо. Клочок тени под абрикосовым деревом стал эпиграфом к началу его путешествия.

11.

Он вошел в эту страну, как никакой другой неармянский поэт. Он увидел главное – генетику самопознания. Поэт писал: «Всякий мессианизм гласит приблизительно следующее: только мы хлеб, вы же просто зерно, недостойное помола, но мы можем сделать так, что и вы станете хлебом».

12.

Он гулял по ереванским улицам и проулкам, вдыхая заманчивый и забытый воздух ДРЕВНОСТИ. Армения не была для поэта экзотикой, она предстала живой недостающей частью его души.

13.

Все испытания потом будут определять его глубину и трепет после Армении. Он здесь не денди, как на ранних фотографиях, не блистательный поэт как в поэтических кафе или салонах Москвы и Петрограда, не мишень как в воронежской тиши и не отчаявшийся мудрец в товарном вагоне на восток. Он здесь – человек.

14.

Как глубоко тронула поэта Армения , если:

Ломается мел и крошится
Ребенка цветной карандаш…
Мне утро армянское снится,
Когда выпекают лаваш.

И вновь речь о хлебе, о «пшенице человеческой»:

И, с хлебом играющий в жмурки,
Их вешает булочник в ряд,
Чтоб высохли барсовы шкурки
До солнца убитых зверят.

Так на голых выжженных склонах армянских гор «венценосный шиповник» может «высыпать», словно краску смущения, тончайшие лепестки. И пульсирующий родничок в горах будет отражать ваше лицо, словно лик пророка. Вы не смущайтесь, если прочтете у поэта:

Дорогая дорогая дорогая
Древняя древняя древняя
В три цвета раскрашенный атлас земли Птоломеевой
Ликом льва ставшее ребяческое изображение.

Это не возможно увидеть глазом, понять через опыт, домыслить умом. Это можно только почувствовать, открыть внутренним оком.

16.

«Свобода приходит нагая»,- утверждает другой поэт, чьи армянские корни, словно бритва, вскрывали языческое слово степей былинных. Свобода для Мандельштама и есть осмысление себя в потоке времени. Недостающее в живой физиологии собственного потока, он находит это время в Армении. Он живет в этом ландшафте, в этом потоке, словно лепесток шиповника, словно тень огромной горы, словно лаваш, словно «желтуха, желтуха В проклятой горчичной глуши…» Он в этом потоке времени гармоничен, естественен, ибо он наконец-то увидел подлинное время. Свое ВРЕМЯ, Все приметы, вся природа армянской страны, все культурное наследие перед ним, и он не ищет их, он видит все изнутри. Он не составляет, не пишет, не рисует, не открывает портрет Армении, он создает его. Как созидает сама природа. Он здесь слышит чужую речь, и она волнует его настолько, что сравнение – «дикая кошка»\, кажется единственно верным сравнением для армянского языка как носителя всех звуков самой армянской природы и человека, как носителя национального миропонимания. «Как люб мне язык твой зловещий…» Поэт проникает в самый тонкий слой человеческого перевоплощения, он живет этим миром, как камень, как «речь голодающих кирпичей», как «розовый мусор – муслин – лепесток соломоновый…»

17.

Уметь писать – то же, что уметь плавать, под водой. Не задыхаясь», - говорит один из нас. Другой восклицает: «Жизнь человека существует в нескольких градусах температурного режима от 34 до 41, там и поэтическое слово…»

18.

Поэт видит и слышит так, как сама природа: «Думал – возьму посмотрю, как живет в Эривани синица…» И сам синицей сидит на фотографии у развалин аванского храма. Он приглашает: «Добудем розу без ножниц. Но смотри, чтобы он не осыпался сразу…» Интеллектуальный всплеск поэта настолько поразителен, что много позже видишь всю изысканность и выверенность мысли. Духовное проступает как история, история становится одиночеством духа. Все перемешано настолько, что каждая деталь имеет свое место в стране армянской и в душе поэта. И они совпадают. Свобода настолько свободна, что скованность формы воспринимаешь как естественное движение чувств. Хотя чувственное лишь подпитывает мировоззренческое. Такова сущность подлинной поэзии.

19.

Пространство для поэта уходит ввысь, или в глубину земли. Вертикальное пространство:

Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну прищурясь
На дорожный шатер Арарата,
И уже никогда не раскрою
В библиотеке авторов гончарных
Прекрасной земли пустотелую книгу,
По которой учились первые люди.

Таково его пространство в Армении, ибо он камень, он дерево, он цветок и куст шиповника, он лоза и виноградина с «голубиное яйцо», где преломляется луч языческого светила… Вот почему: «к земле пригвожденный народ», вот почему душа поэта здесь не ветер, несущийся над пространством распахнутых гор, но «хриплые горы к оружью зовущая…»

20.

К этому временному отрезку в собственной биографии он шел с первых же шагов в литературе, он реально увидел, почувствовал, услышал, уловил, потрогал, попробовал, вкусил, вдыхал и размышлял именно в Армении. Мир до обидного един, как бы вслух размышляет поэт…

21.

Ему все здесь знакомо изначально, подсознательно, бессознательно, генетически. Пейзаж, фактура лиц, поворот дороги, свечи платанов, «снега, снега, снега на рисовой бумаге, язык мечты о родине – все здесь предстает как поиск выхода из лабиринта истории, из задохнувшегося от удивления пространства всеобщего братства, к которому он относится брезгливо. «Я бестолково жизнь, как мулла свой Коран, замусолил…» Стадное чувство, родовые связи ему чужды. Он ищет мир гармонию Времени. «В самую гущу его целлулоидных терний Смело, до хруста, ее погрузи. Добудем розу без ножниц», - есть обнаженная динамика души, а не взгляда.

22.

Черное ночное небо притаилось за огромным ореховым деревом, но где-то за дождевыми облаками читается тишина послегрозового горизонта, и легчайшая лань радуги превращается в цитату для библейского сюжета, ибо впереди у него родятся строки: «Я – это я, явь – это явь…» И далее: «Т я – в размолвке с миром, с волей…» Впереди была бездна между ним и явью…

23.

Армения – кладовая поэтических комментариев Осипа Мандельштама. Или поэтические комментарии поэта – и есть страна, где он прожил свое прошлое и свое будущее, как настоящее. Как-то Гете обронил: «Подумать только, что в жизни есть обстоятельства, которые относятся друг к другу, как сон и явь!»



506