Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств


1. ЛИЦО И ИЗНАНКА

Культура – украшение, которое человек надевает в последнюю очередь, а снимает первым делом. Теперь взгляните на эту фотографию, на эту хронику, на эту роль женщины, в которой блистает ее жест и ее взгляд, и вы поймете, что она пришла в этот мир для того, чтобы стать загадкой. И ни кто не может поднять руку на этот миг, восстающий из пепла посредственности и повседневности. Миг между одним звуком и другим иногда бывает необходимой паузой, а иногда – и раздором между этими звуками, которые никак не желают находиться рядом, но вынуждены, хотя даже в горле певца или певицы они с ожесточением продолжают спорить, как спорят или ругаются все те же звуки в пальцах пианиста и в клавишах рояля. Иногда между двумя звуками возникает шаткое понимание, иногда – жеманное молчание, или один из звуков высокомерно рассматривает другой звук, и в такие мгновения приходит второе открытие звука. Иногда звуки опаздывают или приходят слишком рано, смущая утонченный слух искушенных слушателей. Бывают и другие ситуации с этими двумя звуками, когда их спор заходит так далеко, что они выпадают из контекста мелодии, и их конфликт уже вызывает смех или негодование. Иногда такой спор заставляет думать о мелочах жизни, а иногда и о самом главном, хотя чаще их скандал остается не замечанным ни музыкантом, ни слушателем. Только так можно обнаружить всю мелодию современности? Не думаю… Вот бездны между звездами (кто-то их называет пустотами) – это паузы между чистейшими звуками вселенной позволяют увидеть и сравнить красоту этих звезд, создать созвездия мелодий, организовать хаос галактики в симфонии, видеть в звездах ассоциациях, в этих ассоциативных соединениях нечто больше, чем бездну, бесконечность понимания или не понимания между людьми, между мужчиной и женщиной… Однако если на то же небо посмотреть в более сильный телескоп, то таких черных мест вовсе не будет. Сплошной свет во вселенной, - вот что увидит в телескоп наблюдающий за звездами в обыкновенном небе. Только нужен самый сильный, самый телескоп, самый современный глаз во вселенную, прозорливое око творца.

2. ГОЛУБОЙ АНГЕЛ

Я проснулся от звуков речи, причем это был диалог двух разгневанных мужчин. Было раннее утро. Огромная круглая луна уходит из прямоугольника окна, уходит медленно и свет от нее ползет, словно плащ, оставляя всю темноту предметов зеркалу и мне. Лишь через несколько мгновений я понимаю, что это не мужские голоса, а голоса собак… Лай трех бездомных дворняжек создал иллюзию, будто двое мужчин говорят о некой женщине. Ее голоса я во сне не слышал, но хорошо видел ее силуэт. Это была ОНА. Она стояла на сцене, и ее вызывающие и уверенные движения были полны дерзости и достоинства. Стало быть, голоса трех бездомных голодных собак в пустоте предутреннего часа могут напомнить диалог двух разгневанных мужчин. За окном улетучивались тьма и ночь, вечная тьма и очередная ночь. Диск луны плыл над огромным городом и в зеркале, висящем на противоположной стене, словно гримаса страха, скользнула чья-то тень. А за окном царапали стекла окон нашего многоквартирного дома удаляющиеся голоса собак. Лай отдалялся так, будто кто-то дирижировал всем этим состоянием психологического накала, как в самой комнате, так и в просыпающемся городе. Воистину самый большой режиссер – сама случайность, иногда именуемая талантом, иногда – красотой или поиском вдохновения.

Он в том фильме кукарекал. Это был безвольный человек перед ее любовью. Она – сама страсть. Это точно. Я должен был писать о Марлен, причем именно в этом, принесшем ошеломляющий успех, блистательном фильме. И дело вот в чем. Фильм положил начало совершенно новому типу женщины, которая еще должна была раскрыться перед миром, перед мужчиной, чтобы стать символом, стилем и жестом во времени и в пространстве трагизма ХХ века. Берлин должен был стать Берлином (пережив все испытания времени) и он стал для нее этим городом и в США и в других странах и материках. Марлен Дитрих всюду будет представлять душу немецкого народа, его очень сильный характер и анализ, который позволял видеть не только прекрасное, но и негативное. Она будет всюду видеть свой родной Берлин, который мог бы быть унижен волей обезумевших людей, в воображении которых реальность ошибок национальной жизни гипертрофировалось в гордыню, и она гордыня становилась навязчивой идеей превосходства, где было немало мистической паранои. Огромные потоки энергии высвобождались и служили жесткой системе власти, а хрупкая женщина твердо отстаивала собственную независимость в условиях трагических событий. Она отстояла не только себя, но и честь немецкого народа, и таких, как она, в нации были еще смельчаки. Но фильм был отснят в 1930 году, а события, которые я пытаюсь связать с ее душой и судьбой, были позднее. Но именно через этот фильм можно увидеть, кого любила она, и кто любил ее, и какова была цена этой ситуации конфликта в незначительной, но чрезвычайно поучительной жизни бродячих артистов. Тогда она должна была подняться над собственной гордыней, чтобы обрести высокое достоинство и благородство, ибо утонченность ее натуры была от рождения.

Она желала лишь одного – быть самим собой, быть в атмосфере человеческих отношений, когда внутреннее беспокойство – лишь удивление и лишь сочувствие, лишь сопричастность к чужой судьбе. А получилось много сильнее, многограннее, много труднее. Но во всем она находила себя. Она радовалась и была радостью для других, она улыбалась и была улыбкой для миллионов, она плакала и вместе с ней плакала эпоха, она боролась и справедливость заступалась за нее. Но вот, что в ней было в избытке, так это целеустремленности, чувства такта. Они переросли в ее неповторимую красоту, в ее удивительный блеск, без которых эпоха эта перестает быть временем и станет паузой и пустотой. Она отдала себя искусству и не прятала ничего, и ее голос находил оттенки нежности там, где творили Новалис и Рембо.

Этот голос витал в нашем сознании, как горящая свеча, сосредоточенно двигающаяся в полночной темноте, когда за стенами дома бушует зимний ветер. Этот голос полон женственности и красоты именно в произнесенных словах, а не просто в звуках, ибо это голос слова, а не звука. Этот голос несет смысл женской трагедии и женского начала, как абсолютной закрытости мужского сознания для анализа этих отношений. Но она мужчину делала мужчиной, она давала силы каждому. Она обращалась к мужским неокрепшим чувствам, и давала им мысль, а гордости – достоинство воли. Она в старости была такой же, как и в молодые годы, хотя чудовищно говорить о ее жизни с точки зрения зыбкости последовательных годов времени. Она прожила жизнь на одном дыхании, и морщины на ее благородном и лучащемся лице были маленькими ангелами ее светлых мыслей, ее разочарований, ее полноценной и очень человечной жизни. Блистательность ее образа не есть придуманный и вычищенный символ от шелухи и ненужного, а именно в совокупности всего, что было на ее пути.

Путь женщины – это искусство, которое никогда не повторить, а путь актрисы – это жизнь живой маски…

10.10. 2003 г.

Ереван



1559