Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час


1.

Много лет назад, когда мир мой открывался не столько транспортными скоростями ХХ века, а духовным родством разных культур и народов в небольшой, скромной книге испанского поэта Антонио Мачадо я прочел: «Лучшее в Испании – народ». Прочел и обомлел. Фраза запала в мою душу именно своей простатой, - как это так, а что у других стран народ не самое лучшее? Весь вечер я не спал, думая над фразой. Так я встретил и проводил: кроваво-желтую ущербную луну, ночной ветер, который поднял пыль над безликими городскими жилищами, выметая остатки дневных новостей, приглушенные слова и звуки влюбленных. В ту ночь я встретил и проводил напоминающие горячие как кровь и изменчивые как слезы формы измены, звуки автомобилей, их неожиданный скрежет тормозов, а также легкое дуновение над спящим ребенком, чей пальчик во сне сумел поймать это дуновение…

2.

Потом пришло время Унамуно, который переписывался с выдающимся писателем и эстетом Костаном Заряном, который написал удивительную книгу о Испании. А потом пришел Сурбаран, Рибейра. Хименес, Винсенте Алейксандре, Кеведо, Бунюэль, Мигель Делибес и Ортеги –и-Гассета, чей том я составил, написал предисловие-исследование и издал впервые в Армении. А вот Сида, Гойю, Сервантеса, Лорку, Веласкеса, Пикассо, Миро, Эль Греко и многое другое, я уже знал в утробе матери. Такой была и остается Испания в моей жизни. Но скромность Кастилии , тихий шепот платанов Андалузии, густоту чернильного неба Мадрида, его боль и силу воли я увидел сквозь Антонио Мачадо. Вот его строки из стихотворения «По землям Испании»:

«Им богатство не впрок, им знакома одна неудача,
Жалят их и терзают равно и успех и беда.
Божество этих мест кровожадно, свирепо.
Всмотритесь-ка смело
На закате в бугор недалекий, в равнину, которой
Не видно конца,
И заметите в небе тогда вы гигантскую тень
Самострела,
На бугре исполинские формы Кентавра-Стрельца…»

3.

Мощь и простота этих строк потрясают. Мачадо разделил свою жизнь на две составляющие Небо и Испания. Обратите внимание на концовку этого стиха:

« Нет, не здесь распахнулся эдема ликующий день!
Это земли орла, тот кусок твой, о злая планета,
Где доныне блуждает еще ненавистная Каина тень».

Какое совпадение- в Библии сказано, что рай был в Армении, стало быть, «ликующий день» был где-то в этих пределах, где я сижу и пишу эти строки. Но и мне, Антонио, горько, как за страну, так и за человечество… Говорят в конце Первой мировой войны (1918 г.) американский корпус в верховьях Евфрата нашли армянскую деревню, где хранили древо познания, и хотели вывести в США, чтобы заработать показом дерева большие деньги. Ведь для янки – «Жизнь – это шоу». Но крестьяне не дали этого сделать, хотя и шла по Западной Армении сама смерть – геноцид моей нации от рук турецких мракобесов. Вот и весь Эдем в ХХ веке.

4.

Кто этот печальный человек, терзающий себя во имя этой земли, этого языка и этой крови? Кто тот, которому дано понять печаль другого человека, и радость очищения любви? Кому, этот тихий вечер удалось сделать молитвой, и кто спустил несколько ярких звезд в кромешную тьму ненависти? Что это за народ там, вдали от нас, с судьбой тоскующей, звонкой, сильной, как крыло орла, с радушно-веселой улыбкой и беспечностью, словно ручей в раскаленной от солнца русле? Кто тот, что понял жизнь как урок, как одиночество луны? И почему ты мне близок, Мачадо? Почему я понял лишь теперь, о чем ты говоришь в своих стихах, в своих простых как дорога к морю, несущихся строчках:

«Весенний тихий вечер
Да посвист соловья.
Не этого ли часа
Ждала душа моя?»

5.

И песнь не прекращается. Поют, и ива, и миндаль, и свет в чужом окне, и время превращается в историю страны, и биография человека превыше истории поколения. Я думаю о тебе, Антонио Мачадо. Я думаю о твоем пути, прежде чем ты покинул Испанию, которую ты любил больше всего на свете. Ты, больной и непреклонный ушел спокойно, словно в небытие. Ты свободный и несвободный, ты угрюмый и просветленный, ты отец и сын одновременно, ты учитель и ученик у Истории. Таким и остался ты, где-то там во Франции, на ее чужих дорогах, прижавшись ухом к земле… Ты биенье сердца Испании хотел услышать в последний миг земной жизни.

6.

Те остался в твоих учениках, это и Лорка, и Хименес, и даже я, из далекой Армении. Я поднимаюсь в горы – может оттуда будет видна дорога к морю, к родству, к вечерней беседе. Что может быть лучше запаха леса, звуков горящих сосновых веток в костре и отблеска огня в глазах любимой, когда все ушло в прошлое, кроме любви, которое, разрушая, созидает будущее… Таким ты был, и в юности, и в зрелые годы. Чему ты учил – справедливости или любви? Ведь первое противоречит второму. Любовь полна эгоизма, а справедливость – ошибок объективизма.

6.

«Беленые стены.
Комната в таверне.
На полу – пятно моей тени.»

Как удалось поймать эту тень, Антонио? Как ты поймал на кончик пера аромат акаций, одиночество моря, которое и есть стимул начать жизнь заново, сколько бы не было лет человеку – и три, и сто три, и пятьсот три года. Ведь нет ни смерти, ни времени… Да, страдание и доброжелательность, соединившись, становятся для поэта стимулом понять не только собственный эгоизм поиска истины, но и осмыслить стремление незнакомых людей также двигаться к этой заветной цели. Но бывает (и это довольно часто), что люди на пути к Добру и Свету убивают немало красоты и приходят к истине опустошенными как морская раковина, выброшенная на пустынный берег моря. Море не есть испытание на пути к красоте, море и есть сама красота.

7.

Осень в Армении, возможно, такая же, как и в Испании. Всюду свою светлую песнь поет – осень. Осень не лиса и не белка, а молодое вино, которое вобрало всю силу и боль этой долины. Всесильный глаз вина все видит и все понимает. Не терпит лжи, как не терпит жадности. Долина и Гора библейская заглядывают мне в окно и лукавят. Кто сказал, что осень это время подводить итоги? Любой миг это итог, и любой миг это начало. В пространстве пылинки можно найти Вселенную, спрятанную как завещание. Я поднимаюсь в горы, чтобы дать себе шанс увидеть дальний горизонт, а если и повезет, то и море, к которому стремится и моя душа. Ты оставишь Испанию, и последний твой путь будет на чужбину, как путь изгнанника. В любом другом случае это была бы трагедия, но для поэта это очищение. Он для Родины и Народа жил, такова функция поэта внутри тела человечества. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо. Ты прошел этот путь как Учитель, не как воин. И в мягком твоем голосе я слышу не нравоучение, а сомнение, что и движет эту любовь на пути к добру.

8.

Где больше тебя – в этих яблоках, которые лежат в большой красивой керамической миске, в итальянской гравюре XVIII века, изображающая «Автопортрет» Леонардо, в закатных облаках, которые медленно скользят в сторону юга, а значит в сторону Ирана, в ритме этого огромного города, или в этих твоих строчках из «Молодой Испании»:

«Только каждый спешил по дороге измены,
И протягивал руки за праздною мечтой,
И, сверкая доспехами, думал надменно;
Пусть сегодня прошло, будет завтра за мною».

Твой совет остается сомнением, ибо, что есть стихи как не мысли, летящие в огонь очищающего костра. Так приходят другие, чтобы высказать то же, что и каждый - ту же боль и ту же измену, с полна. Жизнь, не имеет учителя, потому что ученик не может понять, откуда берутся все эти истины, вся эта энергетика. Эти банальные и вечные истины. Одиночество приносит прозрение, но оно же убивает сомнение – ибо все мне понятно и все мне известно, после того, как мне не у кого спросить совета. Все остается под вопросом и на все есть ответы, а стихи пишутся так, как выращиваются розы, с шипами, чтобы помнили о красоте, которую необходимо охранять. Утренняя роза, такая свежая и такая величественная радует душу, но приходит вечерний час, и о ней не вспоминают до того момента, пока она не показывает всем своим видом, что она полна силы и красоты, нежности и покоя. Это ее триумф, точно такой же, как триумф поэзии в преодолении времени и пространства, что и есть загадка Вселенной.

9.

Гнев – очень плохой советчик. Ты не любил гневаться, хоть и понимал, что открытая душа может быть использована как пример, чтобы обмануть остальных. Что же нам делать, - не быть искренними, не говорить языком чистым, как родник, в то время как усталость человека как шизофрения уравнивает каждого. Кто обратиться к Богу тот найдет успокоение? А может быть, именно подсказка Бога сдвинет с мертвой точки эту отдельно взятую человеческую душу и направит ее стопы для благостных дел? Это и есть твоя поэзия, простая как крестьянский ужин.

10.

Стемнело, пока я писал эти строки. Ты далеко. Но ты и рядом. Ты за моим столом. Две кисти винограда, принесенные моей дочерью, словно послание и надежда, которых мне так не хватало, чтобы завершить эту исповедь. И вот, ты, Антонио, вновь поднимаешь свой голос, чтобы сказать о той условной игре, которая, быть может, и есть бессмертие. Теперь ты уходишь в эту будущую ночь, и понятым, и не понятым, словно это звездное небо, которое, возможно, тревожит какого-то юного поэта или здесь в Армении, а может где-то в Австралии, или у тебя в Испании. И все же хочу написать твои строки:

« …Я увидел в слепой надежде
То, что земля сокрыла».



1681