Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс


Ара Марджаняну, сердечно

А.

Есть мнение, что существует связь между войнами и рождаемостью. То есть потери в войнах увеличивают рождаемость, причем не только в тех странах или землях, где этот кровавый конфликт происходит, но и в соседних. Чем можно объяснить эту взаимосвязь? Думаю, что прежде всего это относится к области воображения, представления. То есть данный народ видит свою целостную картину (свое тело, свой мир) именно такой, какой она была в мирное время. Когда же наступает конфликт и начинаются потери (причем неестественные), сигналы из разрушающегося мира воображения переходят в область биологии (хотя и там существуют такие сигналы), все это подстрекает чувственное, глубинное – становясь подсознательным, оберегающим, самосохраняющим вектором. Воображение становится фактором, не только сохраняющим целостную картину мира внутри национального сознания, но и оберегающим этот мир, что означает: «каков на самом деле данный мир», и какова «целостная изначальная картина его». Саморегуляция и есть функция божественного присутствия внутри сознания как его важнейшая часть. А мера есть сумма многих параметров внутри воображения, – которое и создает для нас картину этого или «нашего» мира.

Много лет назад (я, кажется, однажды вскользь об этом писал) мои знакомые ученые поставили эксперимент: пять или шесть только что родившихся котят отправили в разные города страны (эксперимент ставили в Москве) и в определенные периоды времени их умерщвляли, – у матери, которая находилась под неусыпным вниманием ученых ( к ней были подключены приборы, чтобы следить за ее реакцией), начинался прединфарктный криз. То есть в момент смерти котенка кошка-мать переживала самые сильные, самые острые, самые глубинные свои чувства, ставя собственную жизнь на грань гибели. Этими родственными. Или обратными, связями животное замыкало собственный мир в своих главных параметрах. Кошка-мать понимала, или, точнее, чувствовала, что ее жизни грозит если не полное, то частичное уничтожение. Есть ли у кошки воображение? И есть ли в ее воображении, если оно на самом деле присутствует, эта мера – целостная картина собственного мира? Думаю, что такая энергия есть. Предполагаю, что не в человеческой форме, – аналогий с нами приводить не надо, ибо каждый человек чуть-чуть отличается от всех животных, что приводит к тому, что в целом слишком отличается от того мира, в который оно вписано благодаря собственному воображению, частью которого является разум. Обобщающий портрет (если это возможно в идеале) лишь у творца. Но не у всякого…

«Шум мешает выразительности» - это слова Франца Кафки, чье творчество вот уже четверть века волнует меня, а модель его мира есть модель огромного пласта времени, подлинность и протяженность которого вызывает устойчивый интерес. Я абсолютно уверен, что модель времени в том разрезе, о котором я веду речь, и есть главнейший итог его творчества, то есть она есть основной вектор саморегуляции человеческого сознания. Кстати, мы сейчас переживаем те времена, когда наука пытается сделать резкий переход (в который раз!) в область творчества, в область больших обобщений. Искусство встало на этот путь более чем полвека назад, однако реализуется он лишь теперь,. «Рыночность» взаимоотношений не позволяет точно и, самое главное. Вовремя снимать проблемы и реагировать на самое жизнь. Необходимо более спокойное и вдумчивое отношение, нежели наше сегодняшнее понимание . Уравновешивающий, или взаимовыгодный взгляд на жизнь есть свойство так называемых «рыночных отношений» внутри доминирующей и связующей системы, каковой и предстает Запад со своей моделью процветания. Оболванивание (ибо все, оказывается, имеет свой денежный эквивалент) и есть отход от иррационального, от не менее выверенного, чем поверхностный поиск схемы гармонии в человеческих взаимоотношениях в этих страна.

Бесконечный туман процесса, игра в бисер, поиск и строительство замка (из какого психологического материала), модель библиотеки у Борхеса и Эко или открытие внутреннего времени у Джойса есть многоходовая комбинация человеческого воображения в мире стесненных энергетических и духовных предпосылок нашей жизни. Жизнь стеснена многими параметрами (вот почему одни перехватывают инициативу у других продолжают или развивают, завершают, уничтожают, отрицают начатое дело), и художник это видит лучше, чем кто-либо. Исключительность писателя или, еще точнее, МЫСЛТЬЕЛЯ (в его универсальной и многогранной, многофункциональной форме) на сегодня очевидна. Кризис больших, глобальных духовных синтезирующих идей заставляет думать о том, что посредственности сумели захватить важнейшие рычаги управления обществом, в том числе и в искусстве. Ведь есть же высказывание, что в США не Президент президент, а избирательная система. Мы уничтожили СССР не потому, что он представлял некую опасность (такое можно сказать о любом государстве как организованной силе), но лишь потому, что была «не та система». СССР противопоставил себя иной системе отбора, которая, кстати, упорядочилась и обогатилась, стала, так сказать, образцовой лишь благодаря вышеназванной социалистической системе, во многом взяв ее позитивные качества. Мир и человек внутри этого мира стали соразмерны друг другу в том смысле, что каждый из них подчинялся определенным законам существования. Определяя каждую из этих систем, человек начал думать о том, что между ними много общего. Собственно, каждая из этих систем рождалась внутри сознания человека и корректировалась уже самой действительностью. Как только человек перестал делать отбор по родовым признакам, так возникла наука генетика, генная инженерия, евгеника. Последняя, в условиях с одной стороны фашиствующего режима, а с другой - пресловутого демократического равенства не может быть «передовой наукой». Однако она есть, и ее существование невозможно отрицать. Стало быть, инквизиция ХХ века более изощренная и она говорит не от имени отдельно взятых открытых идеологов, а посредством средств массовой информации, нежели инквизиция прошлых веков. Конфликт будущих поколений будет более жестким, потому что вседозволенность, отрицание благородного начала в самой сущности человека делает жизнь слишком обедненной и уязвимой, слишком деформированной. Благородства в ХХ веке меньше, нежели в любое другое время.

Кафка олицетворяет определенный закономерный ряд или вектор в существовании генетики нации и времени. Человек и есть та капля, по которой можно восстановить всю абсурдность и блистательную волю человечества. Из глубоких колодцев еврейского народа Кафка пьет свою мудрость, свое видение и свою печаль. ОН пьет для того, чтобы система получила полное завершение. Система понимания времени в русле библейских (не христианских, а родовых) символов… От открывает новую метафору только потому, что его обобщение – завершающее в цепи развития этих отношений. Все сгруппировано со строгостью математического анализа или подсознательного отбора. Мне трудно поверить, что он открыто и бесшабашно смеялся, – думаю, что он один самых печальных людей на свете, и в то же время один из самых одиноких и один из самых замкнутых и искренних. Его поразительные по своей выразительности глаза говорят о силе его ума и о глубине отчаяния, когда творчество не та сила, которая спасает человека в реальной жизни от бездны одиночества (все человечество или собеседники в воображении, в сознании), но лишь, та, которой необходимо такое. «Через рай порока достигнешь ада добродетели». Это в его дневниках. И там же: «Суеверие – оно просто».

Б.

Между Томасом Вулфом и Андреем Платоновым так много общего, что не удивляюсь тому, что они подсознательно вели разговор между собой. Каждый из них, как и многие другие, имел свой материал построения времени как макромодели, но они стремились к некой еще более глобальной системе. Время для этих мастеров – метафора не только художественная, но философско-духовная. В их творчестве вопросы понимания человеческой природы вскрыты настолько глубоко, настолько обнаженно поданы, что трудно понять, о каком роде человеческом идет речь – об американском, русском, латиноамериканском или европейском, или о ЧЕЛОВЕЧЕСОКОМ как таковом. Какая печаль поднимает вопрос о существовании нового миропонимания у Кандинского или Клее, Бретона или у Г. Гессе, Мигеля де Унамуно, или у его соотечественника Ортеги? «Фотография – свободное творчество духа», – заявляет С. Дали, и его заявление становится страницей свободного письма на мшистых стволах деревьев темнеющего леса где-то на дальних склонах Верхних Пиреней. «Хрупкая гармония физики и химии», – утверждает художник, и я понимаю, что при всем при том он далек от химии и физики, – вывод тем не менее сделан правильный.

Зов ветхозаветных слов тревожит Кафку (вот почему в его немецком языке появилась иная глубина), поднимая в его сознании ворох мыслей, образов. И поиск дома и родины начинает обретать контуры то ли замка, то ли бесконечного суетливого коридора, где бессознательно действует страх. Страх и покой должны соприкоснуться друг с другом. Чтобы возникло желание понять реальность одиночества. Он в поиске Любви. Он в поиске Любви?.. Разве сам поиск и не есть та Любовь, которая должна была согреть его трепещущее тело как благородное молчание. В котором больше понимания, нежели равнодушия? «За гробом Достоевского студенты хотели нести его кандалы. Он умер в рабочем квартале, на четвертом этаже доходного дома.» Он пытается найти собственные координаты одиночества, желает разместить собственную модель отчаяния, не столько человеческую, сколько художественно-генетическую. В «пространство тишины». Парадокс в том, что у физически крепкого и властного, практичного человека, глубоко живущего (из таких и состоит еврейская диаспора) в общинной морали, каким был отец писателя, родился сын Франц, хрупкий, быстро воспламеняющийся, сексуально нерешительный, обладающий огромной силой внутреннего упорства и художественного воображения, умеющее создавать общечеловеческую модель одиночества и призрачности жизни и глубиной родовой памяти. Внутренне все это спрессовано в определенную волю художественного слова. Модель конфликта реальности и ирреальности, добра и зла, памяти и бессмертия столь очевидна и в этом слове, что замысел каждого произведения Кафки приводит в содрогание вдумчивого читателя. Физическая форма жизни (Процесс – как Потоп, Замок – как Ковчег) спорила с внутренним содержанием этого конфликта. Внешняя оболочка действительности была охвачена судорогой внутриобщинных комплексов, внутриродовых неурядиц, личных трагедий. Иммунитет выживания в чужой среде срабатывал настолько точно, настолько своеобразно, настолько жестко, что все было выверено, все было предусмотрено, все было универсально, но для той модели, которая родилась и которая несла содержание рода. Творец, осознавший всю глубину рода и вселенной, не помещался в этот иммунитет морального климата общины, с другой стороны, он был сутью этого рода, его новой, более универсальной опорой и иммунитетом. Но он уже не вписывался в этот обреченный мир., стало быть, писатель показывает зрелость или начало гибели этого мира. Он своей жизнью доказывает закостенелость, отсталость, но и потенциал этого мира. Кафка показывает, что гармония между памятью, настоящим и надеждой не соответствует реальности жизни, ее ритму. Внутреннее содержание воображения разрушает внутреннюю оболочку его жизни, – он теряет многие связи – сначала родовые, родственные, а потом и дружеские, любовные, – он остается один. Он остается один и в воображении, в своих думах, в своем творчестве (вот почему содрогается читатель) – он погибает молча. Страха нет. Он один из самых бесстрашных писателей, ибо его он не внешне не эпатирует, не пытается и не кончает жизнь самоубийством, – потому что даже его завещание не есть конец чего-то (скажем, завершения земной жизни) – оно лишено многих признаков человеческой слабости, – это простой и взвешенный совет скорее хорошему знакомому, нежели другу, что и как делать, но без нажима, скорее в форме спокойного совета. Но в этом совете нет сомнения, надлома, истерики, есть великая горечь… А может, страх перед великим равнодушием человеческого непонимания заставил писателя приподнять завесу мужества, взглянуть в лицо подлинного одиночества, – такое одиночество испытывают все люди, но лишь перед лицом смерти. Вот опять цитата из дневника Кафки: «Неразрешимый вопрос: сломлен ли я? Гибну ли я? Все признаки говорят за это (холод, опустошение, состояние нервов, рассеянность, неспособность к работе, головные боли, бессонница); почти единственное, что говорит против этого, – надежда».

Надежда как обман, как исцеление, как изнанка страха, как будущее, как откладывание поминок, как возможность отсрочки борьбы со злом, как поиск выхода из тупика, как падение в пропасть отчаяния, как время нахождения собственного иммунитета выживаемости внутри бытовых отношений, как мимолетный отпуск в бесшабашность, как каникулы перед ужасом падения или разрушения, как дыхание тепла после лютых морозов, как отдых накопленных сил дял борьбы со злом, как неожиданная радость, как поворот головы в сторону долгожданного восхода, как нечаянно найденное слово, как омут спасения, как игрушка в руках мудреца, как одежда, прикрывающая наготу абсурда жизни, как глоток воды в пустыне сомнения, как свет в собственном окне, как удивление, как молчаливая грусть (лучшее состояние писателя), как рождение новой жизни, как творческий процесс, как подсказка памяти, как дорога в никуда, как отвесная тропа над пропастью повседневности, как вешалка, на которой повестили прошлое, как стол, накрытый хлебом терпения и солью прозрения, как смешная мечта (а она иной и не бывает), как…

Между небытием и небытием есть пространство слова, и оно открыто для смысла и истины. Кто не познал смысла собственного существования? Или иначе: кто принизил истины до бытовой радости и комфорта, до этих гонок, где поиск денег есть поиск тех радостей, которые дает индустрия развлечения, вселенная развлечения, мировой турист?.. Итак, подходим к главной проблеме: слово творца есть размышление или Совет? Или и то и другое? Каково соотношение этих понятий? Кафка свой выбор сделал. В лабиринтах одиночества он нашел душевное тепло сказать собственное тишайшее слово, чтобы оно, не нарушая равновесия и гармонии существующего мира, преобразило его. Это тепло преобразило этот мир, – но кто почувствовал этот толчок его сердцебиения, кто последовал его Совету, кто понял начало его бесконечного движения?

Кто боится смерти, не может свободно любить жизнь. Таков принцип Кафки. Такова амплитуда колебания его радости. «Сновидение, ненадолго, во время судорожного, недолгого сна судорожно захватившее меня, наполнило безмерным счастьем…» И далее: «Сновидение. Широко разветвленное, с тысячью совершенно понятных связей, – осталось лишь слабое воспоминание о чувстве счастья…» Собственно, что он понимает под счастьем – скорее всего, тень, сумевшую спасти от испепеляющего солнца реальности нежнейший цветок внутреннего покоя.

Поиск собственного слова и есть счастье, ибо подлинное содержание и есть идеальная форма. Он находит себя как метафору в мерцающем коридоре жизни. Ландшафт этого мерцающего коридора заполнен, или, точнее, организован Музыкой его снов. Убогость и уныние реальной жизни открывают полу грязные окна в монотонность и скуку, словно пыль проникает в свет и сознание его персонажей. «В его затылке вырезали сегментообразный кусок. Вместе с солнцем туда заглядывает весь мир. Это нервирует его, отвлекает от работы…» Такова Печаль. Но таков ли на самом деле свет? И таков ли на самом деле мир? Судить не нам. Но это его «нервирует» и отвлекает, ибо «именно он должен быть выключен из спектакля». Спектакль жизни в коридоре замка, который выстроен в бесконечном смятении не духа, но лишь чувств, ибо непреклонность ТВОРЦА не вызывает сомнения ни у света, ни у слова, которые до сих пор остаются верны ему.



2079