Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Фрэнк Синатра. Голос


Его голос был старше его кишок, чьим рупором был в голодные часы сомнений. Его голос был старше даже его шеи и быстро постаревших рук, которые знали и острие ножа, и острие пера. Собственно и то и другое орудие заправляют временем, которое нет ни внутри человека, ни снаружи. Внутри собственного сознания он апеллировал категориями вечности, бесконечности, а снаружи текла какая-то бессмысленная суета, иными названная человеческой жизнью. Он поднимался и снова опускался в кресло, желая поймать собственный голос мыслью, болью, отчаянием, какими-то предметами быта, скажем, дубовым шкафом, но голос все время ускользал. И было странно наблюдать в темноте за этим человеком, чьи жесты не только понятны, но и имеют силуэты звука. Так, во всяком случае, ему подумалось о себе в полутьме штор и мягкого света бра, который вскоре он выключит. За огромными толстыми стенами (последний писк иррациональной архитектуры) его дома, создавшими реальный лабиринт его жизни, мягко шуршали роскошные автомобили, с достоинством шагали редкие пешеходы. Это были престижные пешие прогулки популярнейших людей в гости к знаменитостям и обратно. Интереснее было наблюдать даже не это, а ночное звездное небо, которое не теряло своего любопытства к жизни человека все эти долгие тысячелетия. Огромные гроздья звезд, похожие на теперь уже исчезнувших светлячков, свисали, еле слышно звенели в тишайшей прохладе ночи. Это был чей-то голос. Собственно голосов было огромное количество. И внутри его сознания также. Обратная сторона его голоса (как бы изнанка) вроде бы была ощутима, настолько, что ему показалось, что она пахнет нафталином, как давно спрятанная в шкаф забытый шерстяной костюм или шуба. Он ощутил этот запах, а также привкус, и чуть было не задохнулся. У голоса есть обратная сторона, а у обратной стороны еще запах и привкус нафталина. Широкие пустынные асфальтовые дороги лежали под лунным светом, словно гигантские сабли, решительным жестом вонзившие свое острие в горло горы, а в иных местах осторожно замершие у щетины леса. Голос изнутри пытался прорваться в эту комнату, точнее в просторный кабинет, где он проводил многие часы своего одиночества. Иллюзия одиночества самая страшная и навязчивая иллюзия, которую можно чем угодно сломать. На самом же деле есть реальность одинокости человека как животного, которое должно родиться выживать и умереть. Не ясен только в каких пейзажах и сообществах может быть заброшен данный человек, и при каких обстоятельствах и в условиях он может умереть или погибнуть. Здесь ни одно животное не может сравниться с человеком. «Это уж точно!» – подтвердил , находящийся в кабинете человек. Он дважды в своей жизни делал эти рискованные попытки самоубийства, и оба раза, естественно, они заканчивались неудачей. Голубь любви и летучая мышь дружбы навсегда отбили охоту видеть в полете чувств, что-то большее, нежели обыкновенный обман. Мистификацию. Он думал о мужской дружбе, которая казалась благородным и возвышенны, сильным и бескорыстным явлением его существования, а оказалась мелкой, завистливой, лицемерной дрянью. Мужчины способны думать и действовать, женщины чувствовать и плести. Мужчины играют одну игру, женщины – совершенно другую, но итог, итог все тот же – он не смог разбить прозрачное стекло одиночества. Оно осталось в нем, в его душе, как огромная глыба льда, которую никак не растопить. Жертвоприношение – вот что требует одиночество. Оно желает видеть жертву диалога – вторую половину твоего «Я».

Как по вздрагиванию верхушек деревьев можно узнать силу и намерение ветра, точно также по собственному голосу он начинал понимать время, которое внутри него приобретало все больше и больше пространства. Время залетело в его сознание и только после того, как доказало, что смерть есть не столько неизбежность, сколько путь бессознательного познания. Болезненное воображение, точнее, страх потерять эту радость бытия, и этот очередной день, - атрибут конечности времени, - эти мгновения покоя создали, соткали внутри его мира прочные сети, в которые он попадал как только открывал глаза. Но что же было во сне? Чем сон потрясал его настолько, что беззвучные сюжеты, картины, динамичные и абсолютно убедительные позволяли ему мучаться, страдать и все же без остатка уходить в этот мир, жить там и слышать их голоса. Голоса каких существ, каких миров, каких людей и событий приходили и ложились в - 2 - дрейф в ковчегу его сознание, в ладонь его уха. И куда плывет этот айсберг воображения? И что за голоса, которые подобно длинным женским волосам опутывают его и дурманящий шепот прошлой юности уводит его к горизонту, где не одно солнце и не одна даль. Время ночи может быть не ограничено самой ночь. День лишь живет внутри собственного света, ночь всегда имеет союзника – великую тьму и великое солнце. Ночь проходила в муках сна, она давала относительную свободу выбора, ведь был не один навязчивый сюжет сна (как правило, два-три), который загонял бы человека в свой заезженный мучительный круг. А там в многообразии лиц, и ликов, поворотов сюжета, остроты действий, медлительности и алогичности поиска, возникали устрашающая реальность и завораживающие цвета того мира. И во всем этом он искал свой выход. Иногда ему казалось, что выход найден. И все же во сне были несколько сюжетов (какие скорости, какие виражи!), которые каждый раз обыгрывали основной лейтмотив предыдущего дня, давая возможность искать новый путь поиска. Это было постоянно. Его голос звал то ли его, то ли тоску, то ли кого-то, и это был томительный миг финала. Почти что оргазм. Он просыпался в поту. Сердце учащенно билось. Ему казалось, что он находил свой голос, который лежал сидел, прятался, плыл, летал и прыгал то в кишках, то в аорте крови, то в предутренних облаках, то по темном подвале, то ударялся о гладкие камни бурной реки, о чьи-то гнилые зубы, о небрежные слова, об асфальт широких фривеев… Неужели все это было во сне? Ему не верилось. Он вроде бы нащупал те гортанные вздохи, посвистывания, те усилия, которые созидают в легких некие потоки, комки и сгустки воздуха (реально же - поле боя, где есть и передний край, фланги, траншеи, взрывы и бессильные раненые и вперед идущие герои), а потом передают их в носоглотку. Видимо это и становится голосом. Но бывают минуты, когда мгновенная реакция человека заставляла активно работать только губам, гортани, языку и зубам. Так иногда великие певцы играют с избалованной публикой в кошки-мышки. Но что делать с медлительными полетами сладчайшего наслаждения, с томительными секундами радости, когда вот-вот откроется бутон нового поцелуя, когда проснется новое чувство, когда нет ничего кроме легчайшего дыхания плоти…

Он хотел подать голос, но ему это не удавалось. Он пытался поймать эту жесткую проволоку (таким ему казался в тот миг его голос) внутри довольно мягкой шеи, внутри собственной тьмы, внутри дрогнувшего сомнения и горячей крови, которая клокотала и вот-вот могла бы вскипеть от самого желания увидеть и физически поймать этот неуловимый голос. Сколько он ни старался голос оставался внутри тела, внутри сознания, внутри его мира, где музыка мычала его, заставляла трепетать, и не позволяла расслабляться. Так голос, притаившись, не желал объявиться, выйти на диалог с миром то ли от страха, то ли от смущения, то ли от брезгливого отношения к внешнему миру. И где его бархатно-вальяжная с привкусом горечи и восторга песня, которая давала его голосу – голос!?

Он встал и попытался приоткрыть деревянные ставни. Резкий дневной свет разрезал кубическую ваксу тьмы комнаты, и он увидел как рука его расплавилась в потоке мощного дневного света. Нет кисти руки. Он усмехнулся. Монтаж дневных ощущений и ночных реалий вступили в некий реальный диалог. Как просто создать кадр открыть эффект зрительского восторга. Он спокойно, но решительно закрыл ставни, и в глубокой вязкой тьме его глаза стали лихорадочно искать собственный голос. Глаза были молодые и острый взгляд мог восстановить картину комнаты – вот тут письменный стол, рядом справа и впереди вдоль стен книжные стеллажи, кресло старинной работы, где отдыхало или думало его грузное тело слева от двери, два других то же старинных кресла, обтянутые кожей в глубине кабинета. Зачем все это видеть и описывать, если никого нет, даже это грузное тело стало грузным после продолжительной болезни, после того как он, словно губка, впитывал болевые ощущения и глотал лекарства, как сегодняшние иллюзии . Если открыть дверь и спуститься на первый этаж то можно попасть на кухню, чья огромная стеклянная стена является одновременно окном. Там сейчас невыносимо от обилия света и пространства. Там всегда было невыносимо от обилия острых слов, томительных звуков и дурманящих запахов. В громадном чемодане холодильника лежит огромная совсем недавно замороженная рыба, похожая на большой человеческий глаз, чьи усилия поймать ртом воздух напоминали его страдания найти часть собственного «Я». Хотя понятно, что голос не есть визуально ощутимая физического тела. Эта рыба, эти горные темно-сиреневые фиалки (его любимые с детства цветы, а может это от материнских рассказов о итальянских Альпах – все перемешалось) перед входом в особняк, эти ставни, эта керамическая посуда, купленные еще в годы юности, эти канделябры французской бронзы времен наполеоновской империи, эта молоденькая обнаженная - маленький рисунок Гвидо Рени, хорошо выставленный в широком промежутке между двумя дверями - все это есть часть его голоса. Он сделал усилие, чтобы выдавить хоть какой-то звук. Ему показалось, что внутри него кто-то глухо ударил по бетонной стене. От психологического шока его острый взгляд лихорадочно бросился в сторону и вцепился, как собака на собственную жертву, на неубранную постель и огромный плед в соседней комнате, брошенный на пол, покрытый жестким армянским ковром конца 19 века. В жизни ему нравились жесткие вещи, даже человеческие отношения, хотя песни любил мягкие и задушевные, будто созданные из сладчайшего воздушного крема и аромата крепчайших сигар. Ему было приятно ощущать своими маленькими ступнями силу шерстяных ворсинок ковра, их иронию и откровенную наивность. Надпись на неизвестном языке – была длинной и очень выразительной. Каждая буква впивалась в узор ковра, создавая особую артикуляцию всего орнамента. Ему как-то пришла в голову идея написать песню на манер восточных мелодий. «Древний Рим (он всегда в минуты вдохновения ощущал себя римским воином) был в активных культурных сражениях с Парфией, с Понтом, с Арменией… с Востоком! - думалось ему .Блуждающий его взгляд упал на ковер, как падает кошка с высоты. - Что за послание написали создатели этого большого ковра, - крестьяне из какого-то наверняка горного селения? Может именно эти письмена стали причиной многих метаморфоз?! Может взять его и выкинуть к чертовой матери…» При этих словах его тело в какое-то мгновение поколебалось, желая сдаться какой-то внутренней боли, но потом оно вновь вернулось к нему почти невредимым. А вот голос…

Бесчисленные знаменитые женщины умирали от наслаждения в его крепких объятьях, а после осторожно сползали своими чуть остывшими фарфоровыми ногами на загадочный узор, вытканный горячими женскими пальцами.

Ах этот город… Теперь он лежит у его ног, словно хищная пантера, но он не желает видеть его. Неужели есть звуки, которые умирают?! Откровенно говоря, он их начинал не слышать. И тогда он очень хорошо их чувствовал, даже пробовал их объемы на упругость внутри собственной гортани, на кончике языка, ощущал их шершавость или пульс внутри легких… Он хотел лишь одного, чтобы его оставили на время совсем одного. Он принадлежал к тем людям, которые прячутся от родственников, друзей и знакомых, когда им плохо. Не смолкал телефон на первом этаже. В доме всегда были люди. В детстве он учил стихи, но бедные родители не могли обеспечить его распускавшийся бутон воображения даже дешевыми книгами. А он хотел взбираться в старинное кресло, как это делали его дети, и петь стихи, которые ему запоминались на уроках литературы. И чтобы его молодые родители, а так же дед смотрели бы с восторгом на его декламирующего. Дед его любил стихи и даже покупал книги. Он не был похож на отца, чья фантазия не уходила дальше пожарной каски. Но мать… Эта грузная, физический подвижная, отчаянно борющаяся с нищетой женщина сама любила поэзию, и в редкие минуты отдыха, когда в голове вихри, шеренги, стаи, потоки цифр переставали враждовать друг с другом, перестали липнуть друг к другу, как потные тела, она тихим грудным голосом шептала на итальянском то ли молитвы, то ли стихи. Почему он в детстве так много желал читать стихов, - эти чужие чувства, огорчения, радости и удивления, непонятные страсти. Причем, читал не только и не столько для себя, сколько для того, чтобы потом подняться во весь рост и обрадовать домашних, а иногда и многочисленных гостей, итальянских эмигрантов, мало понимающих по английский. И тогда его глуховатый бархатный голос летел в тесном помещении не выкрашенных стен в сторону единственного окна, который выходил на противоположную стену.. После каждого выступления дед вытирал свои слезливые глаза и говорил: «Одни чувства съели другие, так змея поедает перепелиные яйца». Или: «Потоки дождя разрушают жару так же как строки стихов освежают мысль». Дед был большой чудак. Большой философ и фантазер. Это он придумал фамильную легенду, будто бы семья берет начало из старинного итальянского рода, который восходит к римским сенаторам или полководцам. Мол смотрите, не вымерли, не одичали, не потерялись в огне сражений, эпидемий и переворотов, а умело выжидали, как выжидает свою жертву все та же змея, или геенна, лев… «Во всем облике этого рода, - распаляясь в своих фантазиях говорил дед, - не было ничего наивного, ничего бессмысленного и сверх меры. Он типичный выдающийся середняк, благодаря которому совершаются все великие события. Правда, представители нашего рода не становятся первыми фигурами в истории, но в жизни они получают все. ВСЕ! Их не обходит ни слава, ни долголетие, ни преданная любовь женщин, ни богатство и роскошь, ни… « Где-то здесь дед осекался и видел, что зашел слишком далеко. А все потому, что в жилах их семьи текла бытовая мудрость, умение понимать и направлять человеческие взаимоотношения в нужное русло, созидать и получать плоды этого созидания в условиях хаоса, воин, смуты и больших катаклизм, да и просто в обычной жизни.

Видимо, так они оказались здесь в Америки. Америка другая страница человеческой истории. Приоритеты выживания здесь становились приоритетами сосуществования. Понимать слово, не божье, не пророка, а соседа, лидера, путника, близкого или далекого человека здесь становилось частью понимания жизни, интеллектуального общения, становилось нормой поведения, ибо страна кормила и поила не только желудки и глаза, но и фантазию, честолюбие, гордыню, кротость и трудолюбие переселенцев. Это уже иной спектр человеческих чувств, нежели в Старом свете.. Америка чувствовала больше, чем понимала, понимала больше чем видела, и трудилась больше чем терпела. Все реки недовольства или страха бурными мощными потоками неслись и разбивались о пороги трудолюбия и стремления во что бы то ни стало все дать по справедливости. Мера Бенджамина Франклина и Томаса Джеферсона стала основополагающей для этой новой страны, если не цивилизации. Есть народы живущие лишь в настоящем, есть народы живущие лишь в будущем, есть народы живущие прошлым. Сложнее и болезненнее если народы резко меняют вектор времени, скажем жили лишь прошлым и вдруг стали жить настоящим, или еще хуже будущим. Созидательная и интеллектуальная сила таких народов забирает у них все жизненные силы и они через какое-то время попадают в обморок, инсульт, в кому… Конечно же самым гармоничным вариантом является тот, когда народы в меру обстоятельств живут во всех трех измерениях времени. А тогда все были в бурном океане скорее будущего, нежели настоящего, где всем будет хорошо, хотя под всем как и в начале пути понимали - себе и всем. И рабство на юге (витрина омерзительной истории человечества) было необходимо только для того, чтобы понять тот отвратительно путь, который прошла Европа и весь остальной мир. Хотя тогда алчность и жестокость (они как очень сильные чувства из человека никуда не выветриваются) первых плантаторов возродили внутри человеческого жизни маленький эпизод европейской истории. Океан разделил и их семью, как римскую империю расчленили великие силы разрушения и созидания, исполосовав то на «Великую», то на «Восточную», то на «Священную»…

Их род нес в себе не только умную волю этрусков, непоколебимую устойчивость гладиаторов, смышленость калабрийских трубадуров, но и мягкую уступчивость генуэзских купцом… Через века именно это определяло роль каждого главы рода в каждый период их жизни. У них даже возникла неоспоримая уверенность, что роль рода для выполнения, как это теперь говорят, эксклюзивных функций в большом организме, именуемый родственный круг, городская прослойка, народ или общество. Будучи людьми необразованными, они были чрезвычайно смекалистые в разборе человеческих характеров, ситуаций, особенно в улаживании конфликтов. Они запросто могли разъяснять темные места в гражданских, финансовых и торговых делах и спорах, вступать в переговоры по улаживанию брачных или иных споров. А иногда и просто криминальных разборок.. Глава рода мог вызвать к себе, или сам отправляться в логово злейшим врагам другого рода, или к должникам, грабителям, ворам, обидчикам, победителям, сильным мира сего и униженным и слабым… Ему было все равно с кем вести диалог. И всюду глава находил радушный прием. Удивительное свойство их рода было еще и в том, что он быстро адаптировался в любой, какой бы то ни было сложной ситуации будь то в городе, стране или в мире. О них говорили, что во время войны, пущенные из разных орудий в их дом ядра в воздухе помешают друг другу, чтобы не попасть в цель. Об их умении жить в иной этнической среде, в короткий срок, становясь патриотом, выразителем лучших чаяний этого народа, всегда говорили много. Одни горячо защищали их, другие – во всем видели подвох, указывая на то, что те не теряли национальных особенностей, да и связи с собственным народом и церковью.

Так этот уравновешенный, веселый, не очень богатый, немножко влюбленный в себя и в жизнь род, словно ручей, менял русла и пейзажи, но не менял качество общения, ритм жизни. И однажды он оказался по ту сторону океана. Можно сказать, что по истории рода можно составить целую энциклопедию: жизненного опыта, бытовой мудрости, ухищрений и уловок, как улаживать конфликты, тайны художественной и финансовой преемственности, а также выживания в экстремальных ситуациях. Возможно, самым странным человеком в роду был его прадед, ставший в одночасье послушником в одном из доминиканских монастырей. Будучи в полном здравии и уме он проработав тридцать пять лет пекарем в возрасте пятидесяти лет поступил в монастырь, и пробыв там ровно пол века и прослыв там строгим монахом покинул родную обитель в возрасте 100 лет и вскоре женился на двадцатидвухлетней красавице вдове. И в свой сто второй день рождения - 2 июля прадед получил в подарок пятикилограммового сына. Потом он дождался того, чтобы мальчик закончил первые три класса начальной школы, и лишь после этого неожиданно для всех категорически перестал есть, пить и говорить. И через две недели и один день, то есть через пол месяца спокойно угас. Дед нашего героя рос общительным и крепким мальчиком. Но юношей стал мечтательным и самовлюбленным, хотя в мясной лавке, которую он открыл к восемнадцати годам, вновь стал проявляться свой особый дар их рода - быть неофициальным судьею маленького припортового городка на самом юге Италии. Его бурная общественная деятельность, умение находить в зазорах человеческих недостатков, отношений, характеров, ситуаций быстро находить свои плюсы и минусы сделала его незаменимым человеком во всей округе. Вновь через сто лет слава их рода стала молниеносно распространяться сначала по югу Италии, а потом и проникла в Рим. В одичавший имперский Рим. Дед еще лучше стал владеть ситуацией и ему сопутствовал финансовый успех. Причем, чем сложнее и запутаннее были отношения между различными противоборствующими или оппонирующими звеньями конфликта, во многих из которых он негласно служил, тем увереннее он чувствовал себя. Он искренне считал свою роль необходимой и полезной. Дед говорил всегда вкрадчиво, не повышая голоса. Его логика всегда приводила к положительному поиску решений, его воля была целеустремленной, но не подавляющей. «Деньги - та аорта, которая хорошо должна питать сердце, государства. А это наша задача.» Или: «Мы не можем себе позволить расслабиться, ибо кто озвучивает мысль, как не голос, который никогда не дремлет и должен всегда питаться от всего тела, получая импульсы не только от мозга, но и остальных важных составляющих человека».

А как быть правнуку и внуку?.. Два или три дня тому назад он как-то после обеда (собралось человек пять, как всегда, не- прошеных гостей, которые всегда были для него радостью, теперь были в тягость) решил посидеть на террасе, которая нависала над всем мегаполисом. Город распластался как ковер из мириад вспыхивающих лампочек, и ему показалось, что это напоминает хорошо спетый хор, где каждый голос полон не только своего тембра, силы, индивидуальности, но и гибкости, чтобы не мешать соседнему голосу выразить себя. Физический голод делает всех тварей жестокими, но еще более низменными их делает отсутствие мысли. Ведь инстинкты это еще не мысль, а тем более свободная от этих инстинктов. Что по его мнению означало – инстинкты посылают сигналы информации, дают почву для раздумья, но не доминируют в выборе решений. Он вспомнил, как в недавнем фильме «Птицы большие и малые» Пазолини говорил: «Титр: А кто это – Бог? Творец. И зачем он нас сотворил?» И тот же Титр отвечает вопросом на вопрос: « А зачем вы сотворили своих детей? Тогда, значит, каждый из нас – Бог? В каком-то смысле – да.» И сокол все время клекочет. Он подумал о том, что концовка этого эпизода у Пазолини была гениальная, ибо как писатель он понимает на этом останавливаться нельзя и на вопрос Титра: «А чего хочет от нас Бог?», отвечает ЛЮБВИ. С другой стороны Конфуций говорит: «Учитель сказал: Каждый ошибается в зависимости от своей пристрастности. Вглядись в ошибки человека – и познаешь степень его человечности». Но что такое человечность в этом мегаполисе? Что такое человек и его голос в этом невообразимом и физиологически хорошо налаженном механизме города? Жизнь человека интересна лишь для самого человека, ибо как потребитель он заинтересован удовлетворять собственные потребности. Но есть и такие чьи личные потребности выплескиваются за край человеческого закона, но насколько они античеловечны, если поражены этим физическим и интеллектуальным, а чаще психологическим телом? Ведь болезни родились вместе с людьми, и вместе с ними же они должны исчезнуть. Чем изощреннее общество, чем тоньше механизм саморегуляции, тем яснее и объемнее предстают болезни. Упрощение, сбрасывание определенной информации, лаконизм мышления, есть один из важных функций сознания человека, человеческого общества. Но кто носители этой функции? Он опять посмотрел на распластанный город – внутри его гигантского тела именно в эти мгновения люди умирали и рождались, влюблялись и разрушались тесные узы родства, возникали мимолетные надежды и вновь все превращалось в сплошное четко налаженное движение работы. Все в установленном ритме, все в параметрах наиболее понятных обществу, где потребление есть идеология, регулирующая всю его внутреннюю жизнь. Но кто и как должен отрегулировать саму идеологию, чья формула «Жизнь – как шоу» не устраивает даже американцев. Но найти новое в этом грандиозном механизме или теле очень сложно, тем более, если все было бы отрегулировано столь тщательно.

Город и не пытался уснуть. Он вспыхивал, горел, светился всеми возможными огнями счастья и надежды, он попытался отвлечься от хорошо налаженных собственных мыслей. А гости шумели в гостиной – в «стеклянном зверинце», как это однажды назвал он собственную гостиную в Майами. Гости шумели в меру, как это и положено гостям. Отстранив нахлынувшие тягостные мысли от себя, он посмотрел на гостей, на дом, на свой мир со стороны и понял, что все остается по-прежнему незыблемым, пока есть. И такие мысли, видимо, приходят в определенном возрасте каждому. Почему зрелость такая странная. Она насыщенна не страстями, не неожиданностью сюжета, но лишь поворотом мысли, анализом и ракурсом этого анализа. Ох как трудно в этом возрасте найти человека, довериться слову, быть искренним. Но если же удалось найти человека, быть искренним или встрепенуться от благородного жеста, то это уже подарок судьбы. Он даже подумал о том, что и кишки и то пирожное и облака отражающиеся в его глазах и эти мысли в сознании все это настолько взаимосвязано, что невозможно уже увидеть грань, где начинается одно и где другое заканчивается. Ему показалось, что он тот узел, который соединяет многие обычаи, устои, временные пласты, традиции, режимы работы целых систем человеческих чувств, даже нечто большее, нежели временные пласты и традиции – параллельные миры, в которых он бывает время от времени, вне зависимости от собственной воли или сознания. Он даже подумал о том, что человек очень эклектичное (или универсальное ?!) существо, - ведь оно не плавает как рыба, не летает как птица, не бегает как лань, не самое физически сильное, крепкое, выносливое, хитрое, хищное, умное, благородное, не обладает и многими иными достоинствами какие есть у отдельных существ на Земле, но он в силу самой комбинации всех качеств, в силу, если хотите, собственной универсальности (или эклектики?!) не только выжило, но и сумело подчинить в той или степени жизнь на планете. Точно также среди людей человечество наиболее высшими существами в селекции считает тех, чьи способности оно считает универсальными. Но подлинные гении никогда не могут быть открыты человечеством, ибо они заняты собственным делом в полной мере – нет желания кому-то нравиться или быть понятыми обществом или даже кем-то. Как тугое яблоко или ворсистый персик набирают под солнцем цвет, а из недр получают прохладную чистую воду и, тем самым, под тонкой-тонкой кожицей держат божественную сочность и не думают ни о каких глазах, пальцах, ценах, сортах, зубах, губах и тем более вознаграждении, благодарности, славе...Точно также эти безымянные гении. Посмотрите на поле, меж вспаханной борозды растет василек. Кто может сказать, для какой цели этот цветок оказался на грани смерти и жизни, на грани высшей красоты, на грани большого эмоционального подъема. Ведь в этом скучном и малоприметном месте никто не оценит ни его подвига, ни его благородных чувств, ни, тем более, красоты. «Благородства в мире стало меньше» – пролетело в его голове. Маленькая голова была тяжелой, как чугунный отливок.

Облака летели в сторону океана. Он внимательно посмотрел на небо, которое было безветренно, хотя облака летели с достаточно большой скоростью. Это их путь. А сегодняшняя его дорога - дорога внутри его сознания. Уставшего сознания. Он отстраняется от гостей уже не в первый раз. Песня кончилась вместе с исчезновением голоса. В какое-то время песня еще жила в нем, она даже в какие-то минуты давала о себе знать Женщина, претендующая на жену, сначала участливо хотела войти в его мир. После же стала капризничать, потом – отстранилась, далее вновь стала ласковой и… коварной, чтобы проникнуть в лабиринты его души. В какой момент она стала подавать сигналы, что станет заигрывать с кем-то другим,, если будет такое равнодушие с его стороны. Тем более, такие позывные она ощущает от известных ему людей. Он понимал, что весь объем анализа, который он компактно нес и обрабатывал в собственном воображении, мешает ему, делает его жизнь еще более трудной, если не выносимой. А может все человеческие взаимосвязи рушатся из-за того, что пелось ему в последнее время тяжело. Не было той легкости, того огня, - больше вымученного долга, механического повторения пройденного, будто сегодняшний день похож на вчерашний. И вот потеря голоса, уход песни и круг замкнулся. Каждый миг – неповторим! А ведь род его все эти века, чтобы не сказать тысячелетие, умел выстраивать все (ВСЕ!)взаимоотношения. Оказалось, что не все. И эта профессиональная черта их рода будто бы должна была помочь ему в эти тяжелые и бесцветные дни. Да что там черта, ведь их род так уже врос в физиологию человечества, что контролирует огромным фрагментом тела общества, народа, может даже человечества Последнее с полным правом можно было бы отнести к нему.

Он думал о том, чтобы лучше ему сделать – продолжить мелкое копошение внутри собственных мыслей или же пойти вниз и попытаться искупаться в бассейне. Под сентябрьским калифорнийским солнцем вода прогрелась хорошо (в последние несколько месяцев он не пользовался подогревом, любил все натуральное), и бархатное тело воды могло доставить ему хоть какое-то успокоение. Хорошо освоившись с полутьмой, он еще продолжал что-то доставать из бара и что-то налив в тонкий высокий стеклянный бокал залпом выпил. Ему на мгновение показалось, что дом его съежился, а потом и хихикнул. Молодой смех, молодая ирония…Дом был много моложе тех деревьев, которые росли на поляне перед парадным входом. Особняк был совершенно новый, ультрасовременный, скрывающий со всех четырех сторон собственное лицо в современных безобразных архитектурных формах. Главное в доме была функциональная обстоятельность и спокойная психологическая возвышенность, я бы даже сказал человеческая соразмерность всех частей этого сложного и в то же время очень лаконичного сооружения. Потрачены огромные средства, чтобы в доме продолжалось то, что было сущностью рода, - порядок, деловитость, человеческий компромисс и умеренное отношение к роскоши. Быть броским в неброском. Таким был и его голос. Пропорции лестничных ступеней были такими идеальными, что многие даже под приличным градусом легко взлетали на второй этаж, хотя он был предназначен лишь для избранных, даже не для всех домочадцев. Огромные пространства первого этажа вполне и с лихвой удовлетворяли как хозяев, так и многочисленных и частых гостей. И он спустился вниз. На него смотрели как на пришельца с луны. Прозрачная вода, словно сон окутывала его, словно приглашая в некое другое измерение. Он поддался соблазну и механически вошел в воду, будто это была не вода. Служанки смотрели как в вечернем костюме он медленно входил в воду. Было ощущение радости, но голос не давал возможности что-то даже понять, не то что говорить. Как сейчас ему не хватало голоса!? Вдруг он обратил внимание на тень от пальмы, она всегда была здесь или ее только что поставили как большую кляксу на серебристо-зеленый луг.

Действительно огромная тень от пальмы лежала перед бассейном, словно вчерашняя его жизнь, словно мокрая тряпка, о которую вытирают ноги. Он смотрел на стекло воды своими стеклянными глазами, но внутри его зрачков, солнце зажгло искру песни, искру подлинного тепла, и он постепенно стал приходить в себя. И голос, словно компромисс, словно молитва прадеда, словно удача деда и радость маленьких побед мамы стала нащупывать горло, стала искать в ландшафте легких и в трубах желез свои акценты и честолюбие уступило место мягкому юмору. Ну что ж, пусть будет так…



1585