Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Беккет. Больше замахов, чем ударов


Самвелу Сагателяну сердечно посвящаю

Слабая женщина - тесто… Сильная женщина – изделие из этого теста. Сильная женщина всегда натыкается на крепкие острые зубы, отменный аппетит мужчины. Слабая женщина – его кулаки, его нетерпение и ожидание одновременно. Ожидание, как правило, бессмысленное, ибо, став изделием, она автоматически приобретает другой статус.

Так рассуждал этот человек у себя дома, который был построен лишь в его фантазии где-то на берегах северной реки, пейзаж которой не мог не вдохновлять таких, как он. Пейзаж реки напоминал саблю, брошенную на зеленое сукно стола. Ландшафт реки напоминал женский пояс, изящно изогнутый на бархатистом диванчике будуара. Иногда казалось, что река напоминает японский иероглиф, начало симфонической музыки, скорее всего «Немецкий реквием» Брамса, или прустовский бисер, когда игра солнца в воде есть важнейший элемент смысла этих тишайших часов…

Там, за окном, река; там, за дверью – пейзаж, там – нет ничего… Или не там, а впереди… Впереди река, и нет смысла думать о другой дороге, кроме этой. Кто обозначил этот символ тавром, клеймом? Ведь на водной глади лодка… Кто дал музыке смысл слова? Кто выделил память, воображение, перевоплощение как отдельные важные свойства для этой ходячей вселенной, именуемой человеком? Кто ушел в глубь будущего, чтобы дразнить нас этой нитью поиска или самовыражения? Кто дал нам пространство света, лучи которого летят и через наши глаза и души, оберегая в нас нечто большее, чем доброту или сострадание, – надежду на эту доброту, на это человеческое сострадание?..

А не есть ли все это то, что мы называем искусством? Весь этот опыт душевной красоты, вся эта, якобы, осмысленная деятельность человека не что иное, как насилие над самой сущностью природы? Может когда-то какая-то горстка оболтусов, этих безумцев, этих праздных и веселых людишек, объявила себя творцами, жрецами, пророками и ясновидцами и вспрыснули в чувствительное, но животное тело человечества дух творчества, бессознательный поиск гармонии, совершенно не нужный хаос созидания. Собственно говоря - путь безумия. Ибо кто определит, что каждый из творцов понимает под гармонией? А в это время, возможно, оно, это тело человеческое или тело человечества, что одно и то же – ничего не желает. Кроме(допускаю) бездумных физиологических конвульсий и наслаждений, именуемых все той же горсткой безумцев, творцов и пророков животным или биологическим существованием. Иногда они высказываются еще резче, называя друг друга и все возрастающую оппонирующую массу «растением». А в это время Беккет влюбившись в больную дочь своего друга-писателя, решает стать его литературным секретарем. Но даже в биологическом существовании (наверняка и среди наших читателей найдутся сторонники такой точки зрения) человек ищет и находит человеческую мысль, дорогу к добру, к свету, любви даже там, где нет ничего кроме молчащей бездны.

Глаза… Важен взгляд, важен тот путь, который приводит к любви. Это важнее, чем русло пути, сила воли и резерв жизненных сил. Все это неожиданно обнаружится у каждого, была бы любовь. Глаза открывают пространства, дающие нашим чувствам широкий спектр самовыражения. И здесь ошибиться в координатах нельзя.

Он спал недолго. Такой сон плавал в его сознании, как огромное нефтяное пятно на водной глади. Кто-то бросил горящую спичку, и огонь вспыхнул бы среди ночной темноты, точнее, внутри нежданно появившегося сна. Вот он и проснулся. Тихая, холодная комната предстала сирой, холодной и неуютной. Но ее уже не было. Это его пристанище, – его комната. Она последняя крепость его достоинства и комплексов свободы. Его эгоизма… В этом зрелом возрасте важно иметь собственный угол, дом или комнату, чтобы приводить каждый шаг, каждый жест в соответствие со своим образом, который ты создал из остатков собственной молодости и эпатажа для себя и для окружающих. Но каков он на самом деле знали лишь эти тихие бледно-бежевые стены, это одинокое окно, и в окне гладь воды. Тихая. Холодная комната была его гаванью, где рождаются мечты о дальней дороге. Как поднять настроение, когда ее нет рядом, когда огромный массив темноты загораживает всю открытую дверь и лишь где-то в углу окна трепещет серебристый ручеек воды. Лунный свет отбрасывает такую тень, которая словно живой человек, вздыхает и грустит. Как поднять настроение? Как оторваться от прошлого? Утренний кофе и несколько ломтиков черствого черного хлеба, не считая шоколадных плиток и недопитого красного вина, ждали его как вознаграждение. Мужчина вспомнил последние слова, сказанные ею, перед тем, как покинуть его обитель: «Ты открыл для меня новые просторы, милый…Я такой себя никогда не представляла.» она сказала это тихо, с жаром, настолько искреннее и настолько осторожно, что в первый миг ему показалось, что это не слова, а сделаны из тончайшего стекла, дотронешься – и они мгновенно разобьются.

Она чрезвычайно замкнутый человек, почти ребенок в своем психологическом развитии. Иные думают, что она больна. Она похожа на эту тихий вечер, где есть и тепло, и порядок, и чуткое внимание деревьев, – куда они отправляют свои драгоценные листья. Это ее комната, она во многом напоминает его жилье. Хотя у него нет этого огромного старинного зеркала. Сколько лет ее обходили мужчины, не замечали, не тревожили ее взглядами, шепотом своих речей, не пытались отворить эту открытую и гордую душу, этот поразительный в своей искренности и доверчивости соблазнительный мир ее грез. Хотя, к ней приставали сразу же , однако и быстро же отставали, думая о том, что ей вовсе никто не нужен, будто она «не от мира сего», и, что такие, как она, больше думают о душе, нежели о теле. Теплые, упругие небольшие ее груди трепетали, словно там внутри этих форм пульсирует фонтан света, родник тайных страстей, беззащитные признания перед долгой разлукой. Она никогда ничего не хочет просить у мужчин для себя, она уже все имеет, она уже живет внутри полноценного мира, она самодостаточна. Белый, матовый цвет ее лица, бедер и грудей, словно утренний туман, окутал его глаза и тело. Она желала этой встречи. Именно поэтому тело ее казалось не имеет веса, но подобна упругой и сильной волне. Девичье лицо сияло, и настороженность взгляда и рук, где читались, – стыдливость, наивная страсть и молодая свобода, были надежно спрятаны за этим сиянием. Кто она? Как ее зовут? Эта сильная молодая женщина могла встать и уйти, отстранить его, показать ему его место. Но тогда возникает новый вопрос: «А почему ты, милая, оказалась в таком положении? Что за кошки-мышки? Или ты не знаешь, что такое уединиться с мужчиной? Ты ведь сама пошла на такое, именно на такое сближение». Но она действительно желала его присутствия. Его молчание возбуждало ее, его сдержанность и простота окрыляли ее действия. Она была готова целовать каждый сантиметр его тела, хотя вряд ли ее назовешь сентиментальной, слишком мягкой и покладистой, слишком плотоядной, влюбчивой. Он тревожил ее не словами, не взглядом, не умудренностью жизни, не красотой тела, но лишь своим присутствием. Подобные мужчины встречаются лишь для таких встреч, для такого душевного состояния. В эти минуты, словно острые тонкие бритвы, чувства ее внезапно вскрывают ее душевный настрой, сокровенное, очень потаенное и весь мир с ее реальными заботами уходит в небытие, становится даже непонятным, будто никогда не было ни отца, ни его героев, которые так живо вступали в разговор с ней, будто это и есть подлинная жизнь. Это ее диалоги с миром, это ее путь в осязаемое наслаждение, имя которому любовь. Да, это не гармония, не нежность или ласки, не верность или свобода, а лишь естественное томление какого-то дыхания, каких-то иголок в крови и сердце. То ли это вибрация, то ли горение, то ли пульсация или что-то очень естественное, но очень необычное для нее самой. Она не столько понимала суть происходящего, сколько чувствовала это по мере того, как сознание и логика давали ей возможность обосновать собственное место в этой круговерти чувств. Это были бесконечные мгновения наслаждения и сомнения одновременно. Она боялась чего-то, что могло убить его или ее в этот миг, или, что могло погубить эту искренность и это мгновение для нее должно было быть бесконечным, нескончаемым светом в будущих днях. Сколько может продлиться это ее состояние? Неизвестно. Скорее всего, несколько мгновений, несколько веков, тысячелетие, несколько длинных взмахов этой вспорхнувшей птицы, которая именно сейчас, в эти минуты пересекает зеркальную гладь реки. Сколько этого чуда в мире, сколько времени отпущено именно ей этого счастья, и отпущено ли оно, если вдруг наступит нежданный конец. Ведь есть и мертвая память… Она ощущала, что на самом деле ее тело – родник, из которого он должен напиться. Эти взмахи испуганной птицы, эти удары судьбы, это отражения на зыбкой водной глади в этих монотонных дня, которые не имеют иного имени, как пропавшая жизнь, опустошенная живыми мыслями и персонажами героев отцовского эпоса. Но ее время остается пустым и необжитым, она как литературный, живой персонаж для отца не существует, она не входит в рамки ни его литературных интересов, ни в ее душевный мир. Она лишь маленький и больной комочек его плоти, его сострадания, и его жизненной судьбы. Но у него иное время. Помните у французского поэта: «Это было не птичье крыло./ Это лист на ветру трепетал./ Только не было ветра в тот день». Это о ней написал поэт Гильвик. Неужели это телесное наслаждение и есть тот клочок рая, тот сад, те розы, которые растут на берегах Ганга, в до библейских текстах, в персидской поэзии, или в сказках «1001 ночи», в томленье всех более поздних поэтов… Но почему-то они в их доме не проявляли этих чувств? И вот…Эти лепестки томления и света, эти влажные глаза, это лоно бессмертия… И это все внутри ее хрупкого тела. Ветер несет молчание ее окна, ветер требует от воды молчания и рябь стелется, словно дрожь. Именно река понимает ветер, именно река рождает песни, только река знает цену покою. Только река обозначает противоположные берега как единое тело, только она знает тайну такого диалога.

Ее рука медленно двигалась под одеялом в поисках собственного покоя. Рука искала, думала, сопереживала – это поиск потерянного рая, пусть даже его мельчайших осколков… Это опыт женской надежды, тех наслаждений, которые и унижают, и возвышают женщину. Рука искала влажные тончайшие лепестки ее много времени томящегося рая… Рука шла по тому пути, что и мужская рука, намекая на то, что эта бездна и есть подлинная свобода, подлинное освобождение. Это и есть родник, который мы не видим, но который питает нас, как только открываем кран у нас дома.Рука двигалась, осторожно и вкрадчиво распознавая все вокруг. Она коснулась мягких волосинок нежнейшей теплой кожи и легчайшей влажности. Наверняка эти лепестки отодвигают смерть, высвечивают надежду на бессмертие, именуемое ДИАЛОГОМ… Просто диалогом. Ее тонкие холодные пальцы дотронулись до теплых лепестков… Женщина слегка улыбнулась. Она, это она… и ей дано это понимать, чувствовать и переживать. Она не заметила, что рука в какое-то мгновение уснула… Женщина вернулась на грешную землю именно позднее, когда стих и ветер и не было воды, и зеркало не отражало ничего. Именно в эти отрезки времени мужчина навсегда отошел от ее тела. Она уже в привычной атмосфере своей комнаты, где, десятки платьев, кофточек, сорочек, любимое нижнее белье ждут ее тела. Но она уже никогда не отдаст его этой усталости. Она будет надевать их не для того, чтобы украсить себя, а лишь для того, чтобы никто не мог выделить ее из среды всеобщей суматохи. Таким образом она решила украсть собственное тело у мужчин. Она вспомнила, что во время этого спрессованного любовного акта, этого полета в леденящую бездну белого огня, этого единственно непонятного и желанного диалога с ним, она что-то шептала ему, что-то требовала от него, от мира, от справедливости, от Бога и от этих унизительных и сладких мгновений... Она требовала милосердия, покаяния, тишины… Хотя она сама нарушила ее своими словами. Она произносила слова, которые остались в той комнате, у него, который поднял в ней достоинство до гордости. А ведь достоинство все это время покорно жило в покорной услужливости, замкнутости, наивном любопытстве. Все осталось в его комнате, холодной и такой же неуютной, родной и романтичной. Под тем одеялом… Там остались муляжи чувств или же… муляжи лжи? Разве она такая?! Разве не ее, как роскошное пирожное, мужчины часто не решались во время интеллектуальных бесед, как-то вскольз, ехидно и без особой надобности или на вечеринках взять первой (пусть постоит и порадует глаз, а может и пускай отдыхает), откладывая на потом. Часто она доставалась случайным людям. Опоздавшим гостям, незнакомым и шустрым сердцеедам, болтунам, поднимающим совершенно бессмысленные и поверхностные темы, граничащие со сплетней, пошлым юмором. Но она не теряла чувство добра и терпения. Она не сдавалась. Она считала себя крепостью в осаде. Женщина приподняла свои ноги, и ее спортивная фигура напряглась и стала более певучей. Поразительно, но она никогда не занималась спортом. Она никогда не желала заниматься чем-то непонятным лишь для того, чтобы выглядеть красивой и стройной. Она была просто красивой, просто женственной и просто умной. Для большинства она была идеалом, но не для этой оравы безумцев, которые приходили к ним в дом. Так считала она сама, не замечая ни опухших ног, ни одутловатого лица, ни не причесанных волос, ни неряшливой одежды, которая отталкивала от нее многих. Надо было сделать усилие над собой, чтобы оказавшись рядом с ней продолжить разговор. Внутри же себя она ощущала легкой и спортивной, свободной и красивой. Мужчины не видели этого несоответствия. Они видели лишь внешнюю оболочку, и лишь некоторые догадывались о ее внутреннем мире, о самооценке и тогда ирония вспыхивала в их взглядах. Иные же мужчины отгоняли «нехорошие» мысли, ощущая себя в эти мгновения ущербными и вульгарными. Но никто не желал преодолеть собственную гордыню, свою ничем не подкрепленное превосходство, блудливое пресмыкание перед экзальтированными особами, которые приносили свои скучнейшие любовные стихи или еще хуже прозу и читали вслух с придыханием, фальшивя во всем. Мужчины думали о их телах, худосочных, костлявых, жеманно скованных в какие-то дорогие ткани, украшения и шляпки. Правда попадались, хотя и очень редко, такие, кто думал, что она основательно занята кем-то, однако ее избранник не любит появляться в обществе. Многие вовсе ничего не думали, просто не замечали ее.

Он отхлебнул утренний кофе во второй раз и включил радиоприемник. Легкая тень музыки оживила какие-то фрагменты жилья. Она скользнула по голым стенам, благородный цвет которых не только не раздражал, но, напротив, создавал атмосферу благожелательного и уютного обиталища. Это была музыка Джимми Хендрикса, которого здесь давно забыли, давно выкинули из культурного обращения. Друзья часто любили собираться у него в этой комнате. Тишина этого цвета обоев, потолка, этой музыки больше не была тишиной, она стала музыкой и молчанием одновременно. Удивительно, но при определенном человеческом состоянии души даже звуки не мешают жить тишине, жить молчанию… Женский голос был в этом молчании, он желал свиданий, он желал расставаний, он мучил и мучился, он был светлым и гордым, как подлинная женственность и подлинная человеческая честь. Голос ее желал… Он немедленно выключил радиоприемник. Телеэкран мерцал и плавал в сумраке другой комнаты, словно поплавок рыбака, который хочет поймать если не большую рыбу удивления, то хотя бы безликую рыбешку не нужных новостей. Ее голос разрушает его молчание. Ее голос убивает его память, потому что такой голос невозможно забыть и невозможно запомнить.

Мужчина отхлебнул еще раз (вроде бы ничего в кофейнике не осталось) этот утренний кофе и машинально сел на кровать. Мужчина думал о том, что недавно ушедшая от него женщина больше никогда не вернется в эту комнату (хотя и никогда не покинет ее), потому что такие состояния невозможно повторить.



1823