Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Артюр Рембо. Жизнь в аду


1.

Поэт такого масштаба и, в первую очередь, поэтического прорыва или импульса мог появиться в одной из великих европейских культур, внутренняя жизнь которой переживала ситуацию сильнейшего напряжения, поиска нового видения, близкую к взрыву. Такой культурной средой стала французская. И этому есть немало доводов. Францию лихорадило не первое десятилетие и французская культура чутко реагировала на все внутренние изменения структурного характера. Французская литература в лице прозы и поэзии шли в авангарде европейского культурного пространства, и динамика ее эстетики переживала с одной стороны стагнацию самолюбования, но с другой – ощущалось колоссальное напряжение поиска нового.

Великая христианская цивилизация, как плод христианского догмата (протестантский вариант) подходила к своему скрытому ключевому кризису, и именно это в шестнадцатилетнем возрасте ловит на свое поэтическое перо Рембо. Будучи рожденным в провинции он испытал еще и деспотизм и лицемерие традиционного уклада жизни, что и сжали внутри его воображения, его поэтического темперамента пружину протеста. Можно с уверенностью сказать, что обращение поэта к Афродите, хотя и продиктовано эмоциональным, чувственным поиском идеала, но выходит за пределы личности поэта. Это тот подсознательный поэтический восторг юноши, который в великой французской культуре должен дать ясный и не двусмысленный ответ – куда пойдет новый синтез, и есть у христианской цивилизации иные ресурсы, чтобы вновь выйти на уровень эпохи Ренессанса. Франция больше, чем вся европейская культура, металась в поиске новых устойчивых ориентиров в культуре и была полна творческого азарта. И не удивительно, что именно Франция продолжала тревожить своим бунтарским характером всю европейскую литературу, а потом и живопись. Большинство художников импрессионистов и постимпрессионистов, родились либо чуть раньше Артюра Рембо либо чуть позднее. К примеру, Ван Гог лишь на год моложе поэта, а Гоген на шесть лет старше.

2.

Поэта не столько интересует история как таковая, сколько опыт прошлого в ракурсе реальной жизни, а он им воспринимается как назревающий бунт, как революционная ситуация. И это интеллектуальный взрыв он ощущает в первую очередь в мировоззрении. Он придавал большое значение художественной интуиции, в которой он находил дар ясновидения. Богема столицы для него есть в первую очередь кумир этой богемы Верлен. Для Рембо того периода все что происходит в мире поэзии есть реальность, более зримая и очевидная нежели реальная жизнь. Рембо действует исходя из юношеского тщеславия, исходя из агрессивности самоутверждения, так свойственная этому возрасту. С другой стороны он живет в абстракции поэтической мысли, возникшая в сердце бессознательного самой нации.

Верлен для него не просто обожаемый поэт, идол и поэтическая власть, но и трон, соперник, страсть. Чтобы подняться на вершину поэтического Олимпа, ему необходима поддержка Верлена, чтобы признание было полным необходима власть Верлена, слово Верлена, благосклонность и обожание Верлена. Но с другой стороны он хочет раствориться в нем, разрушить барьер одиночества тела. Далее шла чистая игра, одновременно жесткий сарказм и жесткий эгоизм Рембо, которые приводят Верлена к той черте, что у него разрушаются не только семейные узы, но даже сомнения, приобретающие совершенно хаотический, панический характер. Ощущение, что Рембо, капризный и эгоистичный, давно разрушило и его семейные узы. Много позже в Африке его совершенно не трогал звук славы и тень величия. А пока здесь с Верленом, и один как вершина он провоцирует и пытается разрушить даже социальный статус поэтического Парижа. Верлен знает сколь чувствительно его достоинство, сколь безжалостно его слово и дело, сколь жестоко и столь же ранимо его сердце. Поль все это знает и чувствует. А в поэтическом экстазе Рембо сливается с Верленом и не желает кому бы то ни было отдать это поэтическое состояние. Приличия – вон! Только смерть, только смертельные игры. И все это сливается в единое неделимое целое. Время для поэта останавливается, ибо в любую сторону – в прошлое или будущее летящее или сжимающееся время подчинено единым универсальным законам познания. Движение, ярость движения, упоение движением становится его стихией, которому он будет верен через всю свою странную жизнь.

3.

Откровения юного гения в той ситуации, которая была на тот момент в литературе Франции ясно показывает, что его творчество есть прорыв из бессознательного в новую систему культурных ценностей. Многие представители литературы высоко оценив его поэтический дар не смогли понять всей глубины этого прорыва. Они восприняли, да и теперь воспринимают, как спонтанный творческий процесс. Однако это не совсем так. Он понимал реальность и хотел подчинить ее своим поэтическим раздумьям, но это оказалось не выполнимым. Агония Рембо наступила тогда, когда реальность стала вырастать как поэтический образ, как метафора. И он тогда желает покинуть собственный мир и уйти в мир реальный. Что же стояло за всем этим и была ли реальная почва эстетической и мировоззренческой системы внутри его поэзии? И – да, и – нет. Однако это не совсем так, его чувствительная натура, его поэтическая мысль, его поиск образов, как узловых связок его творческого понимания мира и человека в этом мире, снимает достаточно четкий слепок, как с характера, так и с психологического состояния, с прорыва юношеского максимализма в область больших обобщений. Вот и вся мысль поэта. Время как Франция, народ как космос, человек как космос, мысль как воображение, и культура как опыт фантазии, как кладовая мысли…

4.

Нравственное есть самое рациональное и самое справедливое. Этому учит мировая культура. И это я желал бы помнить и теперь, когда говорю о сущности творца Рембо. Рембо появился в литературе Франции, образно говоря, как из куколки появляется бабочка. И как бабочка он исчез. Все годы дружбы с Полем Верленом говорят о разрушающейся силе его телесного, плотского существования внутри обычной жизни. Собственно его дружба в Полем яркое свидетельство пребывания ангела и дьявола в одном лице. Все это как фантом, а не годы, как миг… Ибо не может быть длительных поэтических гениальных откровений. Миг, только миг. И это доказала его жизнь. Почему он не реагировал годы спустя на успех? Ибо то, что было похоже на сон, на мираж, подобна самой жизни человека, словно мысль и чувство, словно лик Офелии, и образ плоти или Бога, или Пьяного корабля из его стихов…

5.

Трагедия человека и творца Артюра Рембо в его абсолютном попадании в разрушающуюся систему нравственных, эстетических и, что самое главное, духовных ценностей, где он подобен новому организующему и очищающему эту затхлость катализатору. Естественно, что любая принятая форма художественного произведения не могла выдержать этого кризиса. И он, подобно «черной дыре», всасывает и уводит – без следа. Очевидно это есть прозрение? Да… Музыка, как завораживающий вихрь, как некая абстракция преследует его. Он берется освоить фортепиано. Он стремится понять себя хотя бы в этих робких звуках. Жизнь его – сплошной кошмар, но внутренняя жизнь, но воображение его реконструирует не то, что видит, а то, что живет в живой душе юноши. Жизнь человечества знает такие прозрения, когда человек-творец созидает не понимая до конца, что открывает, что объясняет, что доказывает и что предлагает… Скажем, Леонардо да Винчи ссылался на труд как на самый важный элемент таланта, хотя вряд ли смог бы объяснить, зачем ему были нужны мистификацией многих своих талантов, а вместе с этим и открытий. Или возьмем Льва Николаевича Толстого, который на вопрос, что такое литература чуть скинул вверх руки и, недоуменно глядя, сказал: «Вот это». Точно так же поэт Рембо оставил за гранью обычной логики свои «озарения». В жизни любой большой творец сильнейшим образом ощущает свое абсолютное одиночество, и не потому, что даже великие поэты и литераторы его окружения не до конца понимали миссию его появления, а потому что творчество максимально приближает человека и к собственному физическому «Я». И, ясное дело, в этом почти биологическом механизме постижения человек в полной мере ощущает собственное одиночество, беспомощность физического существования. Тело единственное из всего, что дано человеку лишь на короткий срок.

6.

Впереди шла эпоха больших научных и художественных открытий, миросозерцание принимало новый комментарий, как новое содержание. Пришла пора нового понимания Пространства и Времени. Чем же был он, как не Импульсом, Прорывом, Движением...

7.

Откровение творца в этом раннем возрасте есть то состояние творчества, когда поэт не перевоплощается, он напрямую «подключен» к системе и высвечивает, анализирует или интерпретирует ее без особых усилий. Так как поэзия чрезвычайно близка к музыке. В музыке предмет высвечивания и анализа есть абстракция – звук и звукосочетание, как цифры и формулы в математике, как слово Пророка... Есть поэзия чувств, и есть поэзия откровений, они вплотную подходят к музыке, для нее не требуется ни поэтического или жизненного опыта, ни поэтической, литературной традиции в том объеме, как, скажем, это требует философская лирика. Рембо, со своей поэзией откровений стоит в одном ряду с такими творцами как, к примеру, Т. Тассо, Хлебников, Ван Гог и Уитмен. При желании список можно и продолжить. Надо признать, что не всегда прозрения наступало в раннем возрасте творца, скажем, у Уитмена это произошло в возрасте тридцати трех лет.

8.

Рембо остался равнодушен к собственной поэтической славе, как и ко всей своей прошлой литературной жизни, которая закончилась раньше его отъезда из Европы. Теперь в Африке он сам персонаж для поэта, только где тот художник, который поймет его душу, его бегство из рая и ада одновременно? Он не может быть тем, кем является здесь в полупустыне Эфиопии, только потому, что у него было богемное прошлое? Ему ничего не хочется. Он как пустая раковина, хранящая лишь иллюзию моря? Возможно так. Он уходит от себя литературного, от бунтаря и эстета, от извращенной и искренней любви, от гримас провинции и собственной матери, от всего того, что было дорого ему – от школьного учителя и от собственной неосознанной печали детства…

9.

Причиной всему могло быть не умение его души лицемерить, перевоплощаться, не неся содержание слов. Формула: «Весь мир театр. Все люди – актеры» именно для него. Хотя он живет совершенно особой, автономной жизнью, напоминая термоядерную реакцию (таковы все провидцы), которая быстро разрушает его тело, уничтожает понятия времени и уводит его почитателей в пустыню тайн. Как трансформировалось его внутреннее «Я»? Оно осталось все тем же, только сместился вектор приема. Бог не посылает ему иных импульсов, которые превращались в слова, слова в символы и образы, в психологические состояния, в комментарии к известному и совершенно малоизученному с его позиций. Система ценностей смещалась в сторону будущего, а не традиции. Он никогда не станет частью ТРАДИЦИИ, потому что откровения не могут быть столь очевидными с точки зрения неких аналитических формул. Он принадлежит к тем, кто понимает, что сфинкс есть сфинкс, но объяснить природу его воздействия на воображение человека не может. Как не может сказать, как и почему пирамиды стали надгробием, и благодаря каким ассоциациям рождались в подсознании архетипы нежности или тишайшей печали. Он не способен ответить на многие вопросы, но главное то, что они формулировались в его сознании. И тогда возникает вопрос, что для него конфликт, где тот шов, который обозначает границы поэтической метафоры и безумия, творческой удачи и озарения? Где мы больше всего застаем Рембо – в прошлом, в настоящем или в будущем? Ведь есть творцы, живущие и изучающие прошлое как настоящее, есть – изучающие настоящее как прошлое, есть и живущие в будущем и анализирующие будущее как реальность, есть и такие, кто живет в настоящем как в прошлом и будущем…Где он? Он стремился заглянуть за горизонт и всегда «находил себя в сегодняшнем дне»? Или же его никогда не интересовало будущее – только реальность его ощущений? А может он был в поиске необъяснимого потока Духа на заре половой зрелости, когда пульсация чистой страсти, как токи, пронизывали его, и вели его душу к берегам слепым и сладострастным? Может его зрелость наступила много раньше юности, может не было юности или зрелости, только детство и старость?. Что для человека прожитые годы, лишь иллюзия опыта и возраста… Для него мудрость, лишенная компромиссов, и есть откровение. Мудрость без терпения, без понимания, без прошлого и без сожаления. Ибо мудрость со смирением и пониманием, терпением для него тюрьма невыносимая. Мысль в его сознании как молнии разрезают пространство ночного неба – вот его озарения. Он прошлое не понимает не потому, что не видит, а потому что оно ему мешает и сковывает движение вперед. Хотя и в прогресс то он не верит, а если и соглашается, то лишь с ухмылкой…

Он не понимал ни себя, ни свои чувства, ни то, что есть его жизнь в этих пределах. Даже слепая ревность, огненная ярость, страстная любовная утеха уступали место поэтическим откровениям. Страсти – лишь побочная реакция на творчество. Они разжигали его воображение (он начал уничтожать, сжигать стихи), и реконструкция реальности принимала немыслимые образы. И тогда его любовь становилась крайне жесткой, патологичной и саркастической, ибо он всей душой любил поэтическое творчество друга, но не мог, не желал с кем-нибудь делить эти дни и часы общения…

10.

Время, в котором он прожил свою поэтическую жизнь, поставило эти актуальные вопросы мировоззренческого и мироощущенческого характера, и он попытался на них ответить. Он не универсальный творец, но он очень многоплановый, и абсолютно искренний и цельный. Рассудочная поэзия французской литературы уступила перед таким импульсивным талантом, каким был Рембо. Из глубинных прослоек человеческого бессознательного, из интеллектуальных неосознанных поэтических медитаций рождалась его поэзия и его образ, и его существо. Он так и останется загадкой, ибо где он: языческий галл, провинциальный ученик, безудержный разрушитель канонов в центре европейской культуры, поэт, почувствовавший кризис христианской культуры или же являющий кризисом в самой французской литературе?

11.

Его откровения носят во фрагментах, в деталях чрезвычайно реалистические черты, но вся картина для поэта смазана, в этом и вся интрига его творческого поиска. Он интуитивен, как нерв или бред, и реалистичен как глаз. То, что остается между этим двумя точками и есть воображение, расколотое поэзией, как молнией. Он был идеалистом, ясновидящим, пророком, невыносимым и капризным бунтарем… Он творил и жил в разных измерениях, но одновременно, как будто в нем жили два человека, чей спор о духе и теле, о слове и безмолвии есть вечный поиск поэзии. В нем пробуждались нежнейшие чувства, кристальные порывы, огненные страсти, глубинные мысли, и в то же время он грязный и заброшенный, мерзкий и наглый… Всеми этими качествами он обладал единовременно и в полной мере? Скорее всего, он ими обладал в достаточной степени, ибо огромной единовременный силы выброс поэтической и жизненной энергии опустошили, смутили и увели фокус его воображения, образно говоря, антенну его связи с параллельными мирами. Ему многое было не известно, и это безоглядно влекло его поэтическую даль. Его корабль содрогается и грезит, он очень устал, и он не может нести себя под архипелагами звезд и в поэме океана, там, где утопленник мысль свою сокрыл.

12.

Тело стало разлагаться так же, как в свое время разлагалось время, распадалось пространство, как исчезало слово и превращалось в дух демона. Кто был тот незнакомец, что лежит под сенью дерева, где прохлада прячется от яростного солнца, так похожее на юного поэта, где-то там, в европейской стороне. Мужчина лежал, и никто не понимал, была ли боль в его уставшем теле. А ведь когда-то искал себе «предшественников в какой-либо точке истории Франции». И не нашел…

Что было больше в этом истерзанном теле, – стонущего того корабля, который мчался по «поэме океана», или же человеческой боли, которая заполонила все его исхудалое тело, словно пожар, словно озарение. Он молчал, он молчал и не хотел испортить этот болевой вал, ибо что слова, они уже не имеют того значения, которое он придавал им в родительском доме, где кусочек земли важнее огромной вселенной его души. Так и будет он умирать рядом будет родная сестра, любящая его и умеющая молчать. Ее супруг будет плести плоские интриги, чтобы что-то скрыть и что-то доказать то ли себе, то ли своему слабоумию, то ли гордыне жены, которая просыпалась, глубоко спрятанная в ее характер матерью. Он один из тех национальных поэтов, которые сделали прорыв в общеевропейское пространство культуры тогда, когда в разлагающемся от противоречий европейском обществе и в художественной мысли зарождались семена большого совершенно нового синтеза.

Артюр Рембо это не только эпоха, ставшая откровением или озарением, это еще великая боль, открытая всем нам, чтобы мы помнили о божественном даре, о великой боли человека, чье бесконечное пространство и есть обыкновенная жизнь его Духа!

13.

Это и есть его выбор цели или выбор его свободы?

После смерти Артюра его сестра Изабель была крайне удивлена, что ее брат писал, по выражению Верлена, «хорошие стихи». Она требовала, чтобы Верлен так же уничтожал стихи Рембо, как это делал ее брат. «Он сжег в моем присутствии авторские экземпляры «Одного лета в аду», - и мы должны продолжить его дело» - убежденно говорила она Верлену. Верлен сумел выждать время, чтобы до нее дошли великие стихов ее брата.

И последнее. Что же нам подскажут его рисунки, которые запечатлели нечто такое, что ускользает в поэзии?



1768