Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры


Белая стена и жара спорили, и отражением жары был его взгляд, а отражением стены - его ладонь. Он крикнул кому-то: «Это не народ – дерьмо! Я не верю ни одному слову, сказанному итальянцами. Я не верю! Не верю!»

Возможно, это была истерика человека, жизнь которого отравлена этими добродушными и жизнелюбивыми людьми.

Он стоял перед зеркалом вечерней беседы, и слова лились, словно из рога изобилия, словно не было в мире ни городов, ни стран, ни людей, которые могли бы откликнуться на этот зов…

А вот пример шута за ветхой стеной, а вот образ аристократа с надменной улыбкой гомосексуалиста, а вот за окном модель вселенной, там, на столе, каркас мужества, за дверью – композиция абсурда, в унитазе – вся наша будущая жизнь… А все вместе – кадр, оставшийся за кадром фильма.

А вот и мы с вами… Мы с вами стоим или сидим на ступеньках этого всемирно известного римского фонтана (лично я никогда не был в Риме), где плещется вода больших ожиданий, великого молчания, светлого смеха или бесцельного разговора… А вон там, на обочине этой мощеной дороги, валяется чье-то терпение, словно брошенное собакам на растерзание. Вот они, эти историки, академики, лингвисты и модельеры, - собаки Рима. Большие любители слушать тишину воды, шуршание стройных ножек или выставлять собственную трусость как силу. Здесь они по силе почти что равны сенаторам, государственным чиновникам, коммерсантам и банкирам. Иногда они громко лают, напоминая бездарных сутенеров и голодными, жалкими глазами шарят по шикарным витринам магазинов. А город занят чем-то совершенно другим. Входит ли пространство города пространство голоса этих собак, пространство страха случайных прохожих, пространство ночи этих домов? Но, на все согласные и все понимающие, собаки иногда действительно лают, чтобы не забыть своего голоса, почувствовать форму собственной бедности, и трусости, и собственным лаем достигают определенных далей, именуемых глубиной постижения ночи. Ночные пространства прикрывают слабости собачьих характеров, мышц, взгляда, и их агрессивность вызывает в воображении случайных прохожих нечто совершенно иное, нежели их голодный, трусливый, нервный лай. Во всем этом есть, безусловно, большее, нежели диалог равных, где самовыражению выделено огромное звездное небо… Произведя определенный эффект на человека, найдя у него слабинку, собаки, ухмыляясь, исчезают в новых пространствах страха, на этот раз как герои, как хозяева положения, как понимающие собственную силу и назначение существа. И этому виной пространство страха и любопытства случайного прохожего. Мы с вами также бывали ими… Пространство случайного прохожего иногда высвечивается глухим звуком выстрела в собак, и тогда их виз, жалостливый скулеж потрясает темные углы улиц и питает живой кровью чистые и молчаливые площади ночного города. Но чаще шуршание шин и шепот спешащих людей заставляли собак думать, что в эти ночные часы они не одиноки.

«У главного героя всегда в запасе есть пуля», – «Для собак или для другого?» – «А кто главный герой?» – «Дитя собак и аристократических трущоб…» Где-то в Венеции поэт Иосиф Бродский написал «Я был только тем, чего ты касалась ладонью…» А за двадцать лет до него то ли Пеппино ди Капри, то ли Доминико Модуньо пытались сделать из луны эликсир бессмертия. Лунный сок пропитал эти удивительные голоса Италии, и они, эти собаки… Оставим собак. Их не волнуют позор и слава, их не волнуют поражения, равнодушие и покой счастья. Лишь игра твоего взгляда в раковине неба, лишь игра измены в лабиринте рук, лишь простодушие в мерном накате морских волн, лишь вспышка любви, как вспышка фотоаппарата или как игра воображения, могут тревожить нас, тех людей, что стоят под спокойным солнцем итальянской провинции, где-то на юге, в Калибрии… Память убивает нас, ибо показывает длину нашего пути. Где-то в ночных подушках живут останки наших дней, наших желаний и тайных слез, нашей мечты (кто займется археологией и историей – реконструкцией этих жизней?), но в то же время там притаились клочки приглушенных, незначительных разговоров, о которых остается в памяти такая сладкая радость, что хочется вновь зарыться в эти подушки…

«Приятие недоразвитых – к счастью, взятие жены – к счастью.» Это «Книга перемен», это из китайской мудрости. А на самом деле ясна ли мудрость или только прикидывается таковой, что она такая «удобоваримая», нам неизвестно. Кто мы? Все те же ребята, что сидят на камнях большого фонтана или гуляют по каменистым взгорьям Калибрии, или же совершенно другие персонажи и действие нашей комедии происходит на другой сцене? Предутренний час. Деревья в лесу (редкий и высокий лес) застряли, как кости в горле света. Тишина и спокойствие пейзажа нарушает легкий самолет, скользящий на большой высоте. Тишина и спокойствие пейзажа дополняют наши фигуры. Мы медленно бредем к хижине, что светится, как надежда, на склоне горы. Тишина наших раздумий не пытается нарушить шум времени. Тишина – твоя жизнь, тишина и моя жизнь, только жил ли я или, еще точнее, можно ли все это считать жизнью?.. Тогда какой ты представляешь эту жизнь, какой она должна быть, чтобы ты мог сказать: «Вот это жизнь!». Возможно, ты и ответишь на этот вопрос., но не сегодня, потому что сегодня снимается фильм, где, как ни странно, мы –за режиссера. Понимаешь, – режиссера! Теперь мы тяжелым шагом двигаемся по улицам до боли знакомого города. Вся печаль наших дней в том, что мы радуемся уходящему дню, а не дню настоящему, а тем более будущему. Кончилась зима, и слава Богу. Кончились весенние дожди, вот и прекрасно. Нет жары. Лето на исходе – что может быть лучше этого Ах, осень замучила нудной слякотью. Но ничего, вот и она, ковыляя, покидает нас. А как демонстративно-элегантно сбрасывала свой шикарный наряд… Мы не ценим время, в котором живем.

Мы не ценим жизнь. Есть свет – прекрасно, но вскоре все уйдет во тьму… Кто-то через плечо бросает: «Кончились эти радости – начнутся другие». Или же: «Что мне ваша хмурая грусть и мечтания? Я уверенно двигаюсь по светлым коридорам моих увлечений. Для меня наслаждение не уютная комната ваших бесед, музыки и чего-то еще, но перемена этих ваших дурных спектаклей». Я понимаю и этих людей. Но когда шагаю в компании друзей – ни черта не понимаю, потому что один человек – это одно животное, столько-то людей – совершенно другое. А я думаю подать милостыню этому нищему с лицом Сергея Параджанова. Вообще, я не любитель баловать попрошаек, но этому готов выложить. Мы двигаемся энергично, и наш путь есть поход в мир истории: здесь, что ни нищий, то с лицом Параджанова, то с лицом сенатора, а вот и тот – вылитый Август. Императору Августу – vivat!

Высокий элегантный мужчина переходит улицу, вынюхивает, словно собака, собственную сексуальную удачу, и тяжелая тень то ли сомнения, то ли разочарования, то ли просто света легла на его высокий, крутой лоб, на каштановые волосы, падающие на карие выразительные глаза. Выражение глаз говорит о вдумчивом отношении этого человека к поступкам других людей. Что он думает о нас, о свете, о мире, о любви к цветам или, скажем, бабочкам? Но тяжелая тень скользит по прямым волосам и падает на глаза, и он слепнет, превращаясь в сову. Сова испуганно взлетает, чтобы на ближайшем пригорке найти достойное дерево. Однако в какое-то мгновение равновесие на ветке нарушается, и сова летит вниз головой, но вскоре она вспоминает о собственных крыльях, расправляет их и мягко садится на камень недалеко от акведука. Удивление и восхищение читаем мы на наших лицах. Солнце ничему не удивляется, потому что луна успела рассказать ему о людях такое, что они сами о себе не могли бы сфантазировать, глядя на луну. Зеркало луны не отражает театра жизни. Только тень дерева, разбитая волнами, мерно дышит в ночи.

Сохраним и театр, и луну, потому что останемся без актерского жалования в этой жизни, и без света в ночи. «А поэты?» – «Ах, поэты, эти милые дети, эти смешные поклонники «зыбкости» и «глубины», эти неисправимые печальные оптимисты, эти колеблющиеся между невежеством и бесконечностью окна ленивцы, эти дервиши и домоседы…» – «Не тревожь наше воображение, скажи сразу.» – «Эти поэты, что они желают услышать от самой луны? То, как они ей надоели своими бесконечными взглядами, вздохами, сравнениями, знаками внимания и проклятиями, слезами умиления и прощания? Они просто нудные и невоспитанные люди, эти поэты, эти бескорыстные любители слова, и луна обязательно наказывает их, подсовывая им каждый раз новый свой образ. Лукавит и обманывает луна, а эти изощряются, эти ищут метафоры, эти теряются в догадках, ночи не спят, грызут карандаши и скоблят экраны компьютеров и рано умирают». Действительно, фантазия о прошлой и будущей жизни рождается в миг настоящий, сиюминутный, который сам-то не понимает он из прошлого, будущего или еще откуда. И выясняется, что этот миг не имеет ни прошлое, ни будущее. Но тогда как без прошлого и будущего настоящее может быть настоящим? Может, реальность диктует отход от собственной темы, сюжета, системы в пользу ирреальности, где и витает человеческая душа в поисках Луны, Шекспира, Бога и Хайяма одновременно? А там уже, утри этих тем, сюжетов, фабул найдем и любовь, и нежность, и смерть. Сократ не имел ничего (кроме посоха и сварливой жены), но его внутреннее содержание было всем эти миром. И камень под ногами был Сократом, и облака над его головой, и тень от пыльного дерева, и зима без холодов… Сюжет Сократа – открытая метафора. И одно из убедительных доказательств – Платон, который пришел и продолжил мир Сократа. Если Гете в той или иной степени подтолкнул, подвел или даже скрытно надавил на Эккермана заниматься литературой вокруг мира Гете. Эккерман же сумел превзойти эту задачу и перевоплотился в самого Гете, то Сократ сделал это так естественно, что беседа стала важным знаком этого мира. Сократ – собеседник. Сократ не мэтр, не учитель, не случайный прохожий, подсказывающий вам, где близкое небо. «Возгордившийся дракон. Будет раскаяние.» Это – все та же «Книга перемен», – она всегда с нами. «Искусство поднимает в человеке нечто большее, чем творческие силы…» Но мы не знаем, что такое человеческое до конца, стало быть, как мы можем узнать, что такое сверхчеловеческое?! Мы даже не знаем, что рождает искусство.

Мы нерешительно приступаем к поднятию государственного флага, все выстроились в шеренгу, все очень сдержанны и торжественны. У нас, оказывается, есть родина и государство, а у него хватило ума обозначить это в такие три цвета. Мы не беспризорные, хотя беспризорными мы чувствуем себя всю жизнь. Нам необходим помощник режиссера, нам необходим звукорежиссер и композитор. Шесть минут музыки необходимы для того, чтобы освежить некоторые куски пленки, раскрыть замысел сюжета именно в том ракурсе, в котором хотим отснять наше понимание нас самих. Тональность наших чувств должна быть минорной, но не настолько, чтобы быть унылой и малоприятной. Кроме гениальных шести минут, необходимо еще несколько маленьких фрагментов из музыки Баха, Керубини и Лютославского. Коллаж этих мелодий даст необходимый заряд тревоги и счастья всей картине, и нам будет не так страшно расставаться с нею, ибо мысль о том, что нас могут не понять, не только тревожит, но и убивает. Что мы знаем о себе, даже наш голос приводит нас в замешательство, даже наше лицо? Обыкновенное сравнение заставляет думать и делать такие выводы, о которых нам с вами трудно было бы договориться. К примеру, образ Римского Папы (на самом деле они себя именуют Romanus Pontifex, что с латыни означает верховный жрец) всегда (во всяком случае в наше время) должен быть узнаваем: согбенный старец, мудрый, малоразговорчивый (какова цена слова), несколько далекий от мирской жизни, в то же время хорошо понимающий наши повседневные заботы и человеческие слабости. Но таков образ в уединении. А там каждый из нас должен дорисовывать свой образ Папы Римского. Каждый из нас дорисовывает нечто большее, нежели он есть. И это я бы назвал обаяние веков.

Что мы знаем о себе? И только перевоплотившись – очистившись от случайного, человек может увидеть себя таким, каким он предстает перед людьми, во имя чего он пришел в этот мир и что он понял в этом мире. Так обыкновенные дни становятся судьбой, биография – вехой времени, мгновения – вечностью. И слово, рожденное как вздох, становится (тоже перевоплощение) проводником памяти, которая, в свою очередь, превращается в традицию и забвение одновременно. Все приобретает черты космоса и подводит к мысли о существовании Бога. «Будь бдителен настолько, чтобы не быть равнодушным к страданию другого. Будь бдительным настолько, чтобы понять чужую память, как собственный миг. В этом и заключается наполненность твоего времени. Сколько других жизней ты несешь в себе, не теряя трепета сострадания? Или же миг твой тебя убивает, как тяжелый груз обязанностей. Мы не желаем снимать фильм о манекенах истории, о скорлупе высокомерия, о «полых» людях. О которых поэт сказал лучше, чем мы сможем рассказать. Хроника нашей души близка к тому, чтобы осознать себя живыми существами на подмостках этой жизни, где лицедействуем не для того, чтобы обманывать, но лишь для того, чтобы полнее проявить себя. Так что с историей мы справимся относительно, ибо кто может сказать, что эта химера, именуемая историей, кому-то смогла уступить. Герои ясны. А как быть с нами, застрявшими между прошлым и будущими желающими быть и там и там? Ведь искусство не есть отображение реального, но лишь поиск и выявление его в нашей жизни, – выявление главного? Что мы считаем в жизни главным?

Давайте пленку, все готово для съемок.



2131