Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика


1. НАЧАЛО

Началом этому эссе послужили слова незнакомого старика, как-то проходившего мимо нашего дома : «Имей такую силу, чтобы мог говорить тихо».Я оглянулся. В весеннем воздухе, где распускается листва, цветет вишня, гранат и пшат, я уловил аромат неведомого мне смысла. Я поднял глаза и увидел низенького старика, который переходил дорогу. Автострада, мало загруженная в эти часы, спокойно подставила спину, и легкие шаги старика остались в моей памяти как предостережение. Прошло много лет. Старика того я больше никогда не видел, он ушел, пересекая автостраду, в свое время, но тишина его слов остались в моей памяти, в моем времени навсегда. Эта тишина и послужила отправной точкой для моего выбора, когда я купил две акварельки китайского художника. Это было в Москве. На одной из витрин букинистического магазина мне бросились в глаза маленькие люди, буквально утонувшие в тиши собственного сада. То. Что это был их сад, не вызывало никакого сомнения, – они спокойно сидели под деревьями, и разговор шел, видимо, долгий, возможно бесконечный. Такие разговоры можно вести лишь в собственных садах, где каждая ветка находит в твоем взоре свое дружелюбие весны. В такие часы трудно удержаться, чтобы не вспомнить о главном, о сокровенном, о тайном. Человек в такие самые часы может и запеть, и сочинить красивое немногословное стихотворение, может отчаяться, что у кого-то все очень хорошо, а вот у него не все гладко. Плохо или хорошо, но синева окрасила и слова в определенный цвет, , звук каждого слова отзывается в безмятежной тишине природы, словно доброта. Я купил эти акварели Ци Бай-Ши и пришел в свой номер гостиницы. Развал букиниста в самом центре Москвы подарил мне намек на опыт человека, который не есть безделье, как это довольно часто бывает с европейской живописью, особенно в современных образцах, но мудрость и лаконизм (а эти понятия всегда формируют друг друга) жеста, слова, знака. Цвет был бледный, легкий, и слово было тихое, вкрадчивое, осторожное, сюжет был неприметный, а сила воздействия была великая. Я, собиратель современного искусства, я любитель и знаток современной живописи и графики, был обезоружен двумя или тремя акварельными фразами китайца. «В оценке людей необходимо исходить из духа и остова – цигу. То же и в камнях, они остов Неба и Земли, обитель духа. Поэтому их порой называют «юньгень» (корень облаков). Камни, лишенные духа, становятся бездушными камнями, подобно тому как остов, лишенный духа, – всего лишь прогнивший костяк. Писать неодухотворенные камни – совершенно недопустимо. А писать одухотворенные камни, найти в них едва уловимое место, где обитает дух». Такие слова сказал бы Ци Бай-Ши мне, если бы я повстречал его. Но я повстречал другого мудреца. Правда, в мимолетной своей беседе тот старик сказал много меньше. Нежели художник на акварелях, но не менее глубоко. Простота слога не должна смущать эстета. Ибо простота не есть примитивность, но абсолютная необходимость этих слов, жестов, линий, – то есть выверенность или же многозначность ясного неба. Старик, которого я повстречал на дороге, был человек веселый, подвижный, с бесшумной походкой и с небольшой сумой тихих слов. О чем бы он ни говорил, в конце добавлял: « Обладай силой, чтобы мог говорить тихо». Можно поспорить о том, что прогресс не нужен, но он есть. Возможно, рождение искусственного голоса (с индустрией электроаппаратуры все стало меняться) заставляет великих художников ХХ века уродовать человеческий голос, хотя вроде бы напрямую они его и не изображают. Даже Руо или Дельво, Клее и Магритт, Моранди и Де Кирико и им подобные не избежали этого искушения. Поэтому вспоминается этот мимолетный эпизод, ставший стользначительным для меня. Так иногда и на развале петербургских букинистов обнаружишь поразительную по глубине книгу, забытую и затерянную всем человечеством. Непрочна память у людей. Именно забывчивость делает (функция памяти не только помнить, но и забывать, очищать) человека любознательным. Черта сама по себе и неплохая, однако малоэффективная в фундаментальных вопросах бытия. А сегодня именно такие вопросы могут интересовать человека, ибо трагедия его жизни принимает зловещий характер. Кое-кто все превращает в фарс…

Живую память раздражают информацией, но не дают ничего существенного, чувственного, более того деформируют основной механизм самопознания или восприятия жизни. Накопление в компьютерах некой большей информации, нежели в человеческом сознании необходимо рассматривать лишь как вспомогательный материал. Ибо то , что человек не желает запомнить, то носит двоякую оценку: 1.Эта информация действительно ненужная, 2. Эта информация вполне заслуживает внимания, но несовершенна человеческая память, точнее, механизм познания. При такой информации, компьютер не переживает, не живет полнокровной жизнью, как любая букашка в живой природе. Это огромный недостаток сегодняшнего прогресса. Отсюда и деформации в воображении человека, человечества, которые не могут понять, где именно находится сегодняшние координаты жизни. Итак, продолжим. Стало быть, эти два пункта дают нам повод думать о том, что информацию надо поместить в необходимую нишу для получения важных результатов в познании. Часто такая информация сама рождает новую систему постижения, то есть меняет или корректирует ракурс анализа, человеческий взгляд на мир. Механическое накопление носит также характер человека (ведь компьютер создан человеком, и идеален настолько, насколько сам человек может представлять «идеальность»), стало быть, круг замкнулся, и избежать ошибки на новом витке развития мы не сможем. Более того, когда-нибудь лавина ненужной информации попытается задавить нас, и мы можем потерять главное: силы, чтобы говорить тихо. А это необходимо для того, чтобы человек слышал естественный голос человека, но не его искусственного манекена. Разрушает не только стремление к хаосу, но и стерильному порядку.

2.Я ТОЛЬКО ОДНАЖДЫ ПОНЯЛ ТРЕВОЖНЫЙ ЯЗЫК РЫБ. ОНИ ВОДЫ У МЕНЯ ПРОСИЛИ

Ци Бай-Ши – мудрец, не только понимающий или желающий понять смысл человеческого сердца, но и дающий этому сердцу великую опору – собственный тихий голос. Два года акварели художника украшали мою жизнь, пока я не подарил их человеку, чья запутанная жизнь висела на волоске. Я подарил их как совет, как напутствие, как сердечную беседу под цветущей вишней или в тиши осеннего дождя... Тот человек запутался окончательно – он покончил жизнь самоубийством, но в его дневниках спустя много лет я прочел: «Ци Бай-Ши живет так, как хотел бы я прожить собственную жизнь, но есть ошибки в моем характере – доминирующая выстроенность в моей памяти некоего навязчивого сюжета, в котором повторяется один и тот же эпизод с разными людьми, не даем мне возможности понять себя и с другой стороны. Нет пластичности мышления, есть интеллектуальный прорыв в рафинированность формы моего существования, в то время как мне необходима была глубина простого…»Лг ушел из жизни, а картины были выброшены в мусорное ведро, потому что они выцвели, размещенные на солнечной стороне тены егонебольшой сомнаты. Они ушли вместе с ним, ибо смогли обеспечить тишину в его бурной жизни. На стене остались две тени – выцветшие обои сохранили размеры картин, словно рентгеновский снимок легких, – от акварелей китайца. Две тени, как два намека на то, чтомир многогранен настолько, насколько многогранен сам человек. Ибо нет нет многогранности вне человека, вне его слова нет мудрости, нет и глупости… Глупость – единственная человеческая черта, которая не встречается в природе. Бог дал ее человеку, чтобы испытать его лицемерие… Эти черты вы никогда не встретите в самой природе – только в человеческом характере, только в человеческом мире.

Воробьи звонко поют песни на снопе. Маленькие птицы этого большого мира полны достоинства, полны смысла, и этот смысл живет в человеке. Как в этом кузнечике, в этой мухе художник увидел целое, не фрагмент человеческого мира, случайность, но всю сущность его. Голос лотоса встает над моим окном, как голос поразительных иероглифов Ци Бай-Ши, монументальность и изящество которых заставляют думать о драматизме его внутренних переживаний, о том, что он одолевал в себе, и что он хотел принести в этот мир, и что действительно было нужно этому миру. Так жил человек рядом с нами, обогатив время человеческой тишиной, которой так не хватало в сумасшедшей круговерти нашего времени. Ушел путник, оставив тень на стене, тень от слов старика, тень от великого совета. В тишине утренних мгновений пытаюсь поймать собственную тень, но не могу. Время пожирает все, и память, натренированная телевидением и компьютером, иными техническими приспособлениями века, превратила меня в вещь, которая никому не интересна… А великий художник продолжает говорить о собственных картинах: «Я удивляюсь, что люди в них видят…»

А любимые им глицинии продолжают удивлять людей, и тишиной опускается вечер, и снег становится молчанием.



2277