Мировая культура


Казимир Малевич. «Черный квадрат» – тень от большой христианской культуры или поиск новой форулы семьи? (2012)

Эзра Паунд. Порог мысли как пространство парадокса (2010)

Федерико Гарсия Лорка. Как облака на закате… (2010)

Луис Бунюэль. Лестница уходит вверх в этом саду (2010)

Глен Гульд. Тень от лунного камня (2007)

Микеланджело. Кто-то умирает подобно раскаянью, а кто-то - подобно смиренью (2007)

Клоуны XX века (2007)

Артюр Рембо. Жизнь в аду (2006)

Алвар Аалто. Скромный пейзаж моей Родины украшу скромным пространством моей архитектуры (2003)

Марлен Дитрих. Женщина - увеличительное стекло мужских достоинств (2003)

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди? (2002)

Фрэнк Синатра. Голос (2002)

11 сентября 2001-го года. Перфоманс в Нью-Йорке (2002)

Франк Ллойд Райт. Три монолога о доме и жизни как об архитектуре (1999)

Беккет. Больше замахов, чем ударов (1999)

Мисима. Иероглиф меча (1996)

Ци-Бай Ши. Бессмысленность крика (1996)

Борхес. Модуль тьмы (1996)

Кафка. Процесс, ставший замком, или Замок, превратившийся в процесс (1996)

Томас Вулф. О времени и о реке как об ангеле и о доме (1996)

Гауди. Изнанка цивилизации (1996)

Джакометти. Ужин на четверых, или Тень от мокрой собаки (1996)

Марта Грэхем. Регтайм кленового листа (1996)

Т.С. Элиот. Бесплодное небо над полыми людьми (1996)

Ксенакис. Архитектура звука (1996)

Де Кирико. Бог - начало нового хаоса? (1996)

Дельво. Человек с улицы, или Въезд в город (1996)

Антониони. Профессия – Репортер, или Режиссура метафоры (1995)

Леонардо (1993)

Возрождающийся сад (1978)

Босх (1976)

Антонио Мачадо. Какой предстанет утренняя роза в вечерний час (0)

Германия как неизбежность. Хроника дня (0)




 

Пикассо. Там, в моём воображении есть особые люди?


Памяти замечательного человека Рубена Григоряна,
которому много лет назад обещал, что если напишу эссе о
Пабло Пикассо то обязательно подарю ему. Увы, это
произошло слишком поздно.

А.

Трудно удержаться от соблазна, чтобы не увидеть в великом испанце универсальную фигуру всей, или почти всей художественной жизни ХХ века. Он остается в недосягаемых пределах, хотя век оказался на редкость плодотворным, благоприятным для искусства и щедрым на таланты. Сколько-сколько великих личностей, творцов открывали время, а во времени познавали себя, обновляли форму художественного взгляда и мысли целого века. Реакция взгляда и воображения, взгляда и опыта, взгляда и интеллекта, природного ума с одной стороны и реакция руки с другой создали удивительный мир, в котором возможно пробудиться цветок сомнения, созерцания и самосохранения. Все это приводит к самовыражению, к самооценке и самопознанию.

Б.

Сегодня человеческий ум и воображение отдают долги человеческому телу, которому они за все эти долгие тысячелетия, якобы, задолжали. И теперь служат исправно.

Человечество подошло к той черте развития, когда человек стал заложником прежде всего собственного тела. Он желает продлить себе жизнь, он хочет испытать экстремальные ощущения, он витает в наркотическом бреду, он меняет сексуальную ориентацию… На самом деле он желает избавиться от той реальности, которую ему навязали. Он перед натиском этой агрессивной реальности не может устоять. И его информационный поиск нарушен, деформирован многими важнейшими составляющими человеческого мира. И прежде всего – морали. Реальность и воображаемое вступили в смертельную схватку и кто одолеет остается открытым вопросом.

А пока, развращенное тело лукавя смотрит на тупеющий человеческий ум и усмехается. Пикассо это видел как никто другой, ибо нигде он не создает прецедента гиперболизации, как это у Магритт или Макс Эрнеста. Реальность, увиденная испанцем была поразительной лишь с точки зрения открытого психологического анализа как художественной формы.

В.

Пикассо один из самых напряженных и самых обнаженных с точки зрения эмоционального накала художников в мировой культуре. И если о Рафаэле или Леонардо можно говорить, что они божественные, а о Босхе или о Брегеле (Старшем) можно говорить адские, если о Рембрандте или Тициане мы говорим человечные, то о Пикассо можно сказать ненасытный. Уникальный дар воображения, виртуозное мастерство рисовальщика, широчайший регистр чувств, подчиненный художественному мышлению позволяли ему в полной мере удовлетворить его интерес к жизни. И этому виной его ненасытная любознательность и трудолюбие. И среди этих всевозможных перевоплощений есть немало графических листов и живописных работ мастера, посвященные состоянию особого накала страстей, в частности, крику или рыданию. Он пытается поймать эти состояния в момент наивысшего накала, - там где, как правило, человек не выглядит достойно, более того, он часто уродлив. До него никто так обнажено, так открыто и с такой полнотой не изображал человека в этих душевных состояниях. Он анализировал и умел находить адекватную художественную форму своим размышлениям.

Будучи очень жестким человеком, он вряд ли стал бы изображать эти чувства столь скрупулезно, если бы не вопрос художественной формы, художественные запросы времени, его прозорливая мысль. Пикассо ломает стереотип мышления и пристально изучает «разрушающуюся», с точки зрения многовекового стереотипа, форму лица или тела. Мир человеческий расщеплялся и преображался на глазах художника, и он менял ракурс и модуль восприятия, делая его глобальным и очень уязвимым. Художник возглавил огромный сегмент художественного поиска и вклинился во многие иные эстетические течения, и все это отразилось и в его творчестве, как в зеркале самопознания.

Как-то мастер рассказывал: « …я ведь провинциал… Вот были бы вы провинциалом поняли мою гордость за мой родной город. Там на каждого жителя по одному портному и по два парикмахера приходилось. Как это удавалось? А никак! Такой был город! - Здесь выразительный жест художника дополнил неожиданно наступившую многозначительную паузу, вскоре он продолжил. - Горожане любили переодеваться, перевоплощаться, играть некий спектакль, именуемый повседневная жизнь. Особенной тщательностью, я бы даже сказал, с любовью они относились к траурным событиям. К покойникам... Эти обряды, эти оплакивания или отпевания, эти живые и искусственные цветы на траурных венках были для нас детей настоящим магическим событием. - Он жестикулировал темпераментно и артистично, настолько, что беседующий поймал себя на мысли «Он ведь все это время рисует в этом тихом и прохладном помещении, и рисование продолжается и тогда, когда он замолкает, либо когда он закрывает глаза». – Понимаете, - продолжал Пабло, - покойников наряжали, брили и причесывали с особой строгостью. Наряжали молча и с какой-то тупой отрешенностью. Попробуй что-то позабыть… Ритуал или традиция? Или нечто больше, чем символ, больше, чем опыт народа?. Я это все воспринял как-то легко и очень близко, я стал частью этого мира раньше, чем взял в руки карандаш… Теперь я знаю точно, что образ и тепло дома, модель мира человек приобретает в утробе матери, в первых проблесках жизни на этой прекрасной земле. Первый крик ребенка – это протест или восторг, разрушительный или созидательный, надменно командный или упоительно-радостный… Я и стихи-то стал писать не для того, чтобы запечатлеть себя в этом мире, а лишь потому, что хотел запечатлеть этот мир в себе. Сохранить его как… вкус воды на жаждущих губах. Я большую часть своей жизни провожу в одиночестве, в моих раздумьях, в воспоминаниях, а не в этом принудительном и ненужном общении. То, что я вижу и ощущаю лишь мгновения спустя становится рисунком или живописной картиной. Я рисую быстро, но иногда образ застревает в моем воображении и не выходит из него целиком. И тогда я оставляю картину на потом… бывают случаи, когда так и не могу в лабиринтах моей памяти найти ее продолжение. И честно оставляю картину незаконченной, хотя…что понимать под законченностью. Все это для дураков! Что в этот миг, когда я говорю с вами – законченно. Ничего! Только творец находит грань между всеми фазами существования различных форм жизни и пытается в силу своих особенностей как-то проанализировать, дать жизни какой-то смысл. Этому я научился в моем городе. Я настолько глубоко врос в него, настолько глубоко ощущаю, что мне кажется здесь во Франции, особенно в Париже, картины моего детства, как клочки облаков медленно плывут, словно в кино, чтобы я не терял все эти ориентиры. Важные ориентиры собственного «Я». Я и не теряю… Я человека распознаю именно благодаря тем навыкам, которые были открыты мне моими родными, их отношением с людьми и я решил, во что бы то ни стало дать им вторую жизнь. Искусство – это вторая жизнь, и не самая главная, ибо если нет реальной жизни, наша память никому не нужна, кроме нас самих. Как старая фотография незнакомых вам людей, если даже она прекрасна, если даже в ней что-то очень интересное. Все равно, в конечном счете, она вам не нужна. Что вы сказали? Вы верите в такую абсолютную стерильность выбора? Я лично не верю!

Д.

Человек для меня лишь метафора для моих раздумий. Горло чувствует жажду много раньше всего остального тела. Тело томиться много позже плоти, мозг воспален всегда, и его толчки, его бурные потоки двигают наши эмоции как во время пустых разговоров, так и в минуты прозрения. Бесконечность родилась в нас как соперница красоты, которая мимолетна в физическом смысле, но беспредельна во времени. Так появляются и картины, они являются непосредственным слепком всех тех законченных и не законченных ощущений, видений, которые человек переживает, несет в себе как опыт рода.

В провинции человек успевает распознать человека, то есть проанализировать, да еще опереться на опыт родных, близких, родственников, самого города. Лет двадцать тому назад, это перед мировой войной, ко мне пришел некий молодой человек и стал просить, чтобы я для его издательства нарисовал 20 листов иллюстраций к «Метаморфозам» Овидия. Он был настойчивый малый, влюбленный в поэзию и в живопись. Безумно любил книгу… Так любят лишь провинциалы, каковым он и был. А теперь я вам скажу, кто он и вы удивитесь… Скира! Или возьмем Генри Мура. Что он видел в детстве в своем грязном шахтерском городке? Пьянки, мелкие склоки, ругань и бедность… Тогда откуда в нем такая космическая сила и мощь?! Испания дала мне не только блистательность и трагедию тореадора, но и мощь и протест, если хотите, острую боль быка. Она открыла мне глаза на многое, что не возможно было узнать здесь во Франции такому человеку как я. Ведь каждая страна универсальна, каждая страна во многом похожа на соседнюю, именно поэтому так рьяно каждая из них оберегает свое своеобразие. Очень смешно видеть как тот или иной народ выпячивает свои особенности, найденные и оформленные из примитивного, если хотите животного противостояния. Но именно этот примитивизм самовыражения и есть двигатель жизни и искусства. Чем я отличаюсь от Веласкеса или Ван Эйка, тем, чем первый отличается от второго – лишь формой своего существования? Или еще чем-то? По большому счету мне кажется, что ничем я не отличаюсь, – это когда появляется желание рисовать. А это наиболее зримый акт. Более того, мне кажется, что я продолжаю их путь, являясь их учеником, подмастерьем, братом, их… рукой и глазом.

Но, чтобы художественная форма в картине Пикассо не напоминала штудию, была бы убедительной и глубокой, необходимо было, чтобы она была рождена из крови и плоти моего отношения к жизни, моего сиюминутного желания, жизненного тонуса. Искусство – тяжелый труд и с плохим здоровьем быстро согнешься… И это тоже мне подсказала Испания.

Е.

Бывают времена, когда общество выбирает себе героев, учителей, поэтов не для того, чтобы что узнать или облагородить свою животную сущность, но лишь для того, чтобы испытать ложное разочарование. «Мол, смотрите, мы ждали с нетерпением мудрого совета, благородного порыва, острого сравнения, а он…не оправдал себя». Сегодня толпа правит искусством, ибо она самый емкий и наименее обученный рынок, то есть наиболее податливый или наиболее падкий на всякие трюки. Помните притчу, как приехал сметливый представитель крупной обувной фирмы в Африку. Он послал телеграмму: Немедленно посылайте обувь, они все здесь босые». Это о нашем сегодняшнем положении на артрынке. И я работаю на этот рынок. Но кроме этого рынка у меня есть совесть и есть свое понимание функции искусства. Вот этой частью я никому не уступлю. И я вам должен сказать, что тот кто видит и ценит мой именно этот художественный опыт тот открывает новую страницу в искусстве, он и будет определять элитный взгляд на культуру. Рафинированный и возвышенный.

Ж.

Вам интересен, что для меня Париж? Отвечаю... Париж живет во мне как Луна в ночном небе, - освещает, выделяет, теряется и вновь появляется на небосклоне, чтобы им восхищались мои чувства, мои эмоции, моя художественная культура. Париж – это не изысканный вкус домов моды, нескольких ресторанов и парфюмерных фирм, Париж – это, прежде всего, свобода и мудрость клошаров. Ни один великий город не создал этой культуры. Хотя, возможно, Рим, и Константинополь мог ли бы…Я рисовал для клошаров, а не для бомонда. Я радовался их острому восприятию жизни, их бесшабашности, их презрению к деньгам, где глубоко внутри их душ таится мудрость. Да я заработал миллионы... Но что они дали мне, они не смогли деформировать мою сущность, - я был и остаюсь Пабло Пикассо. Так было и сорок и пятьдесят лет тому назад так будет и потом. Вот Дали, он совершенно потерял голову, стал патологичен, стал шутом в руках собственного искусства. Он даже Гала превратил в шлюху, чтобы созданный им спектакль был бы динамичным. На это грустно смотреть. Мне роднее Матисс, и к нему я тянусь все душой, хотя самая большая тоска, которая обуревает меня не человек в жизни, а человек в моем воображении. Там я с этими людьми в постоянном диалоге.

З.

Что рисует или пишет своим плащом тореро? Что заключено в этих скупых, столетиями отточенных жестах – любование молодостью и задором, гордыня плоти, смирение перед судьбой, любовь или отчаяние перед неизбежностью смерти, - своей или быка? Какая неведомая сила движет раскрывающимся стеблем в поле, когда толща земли и даже тяжесть и бесплодие камня не помеха, чтобы увидеть солнце и услышать шум дождя, и лишь потом найти во всем этом свою смерть?

ХХ век… Нервный, разрывающийся мир человека? А каким вы желаете его видеть, когда на нашем веку, в короткий промежуток времени придумано столько оружия массового поражения, когда одни народы еще живут в дремучем каменном веке, а другие изощряются своим сознанием как плотью. Но есть душа и дух, и тело всегда будет в долгу перед ними. А душа и дух всегда будут в плену у тела, пока не приходит смерть или безумие. Я так и работаю на грани безумия, только я тот бык, который никогда не войдет в круг арены или никогда не покидал его. Как хотите так и воспринимайте. Вот почему в серии с тореро бык в конце серии изображен одной линией, и вы узнаете его. Освободись от всего оставь самое необходимое. Однажды Льва Толстого спросили, что же для него литература, и он как-то неловко развел руками и пробурчал под нос: «Вот это…» Таков и я и мой бык, и наши с вами: Сервантес, Гойя, Рабле, Кеведо, Бодлер, Аполлинер…. Бык, словно Дон Кихот, который с глазами полными решимости и справедливости (ведь только таким он чувствует себя на арене), недоумения, мужества и отчаяния, наивности вступает в решительную схватку с убийцей, каков для него является человек. Точно так же все сказанное чувствует человек. Бык и человек не знают, что у жизни нет иных правил, как те, которые создали эту жизнь. А ее, как известно невозможно конструировать умозрительно. Американцы дали модель «Моби Дика», а испанцы придумали эту зримую, почти универсальную модель людских взаимоотношений. И это абсолютная правда очень многими отвергается. Они желают жить в своих мечтах. Но иллюзии хороши только как иллюзии, а не как жизнь, которую в ее бескомпромиссном варианте вы хоть раз за долгие годы своего существования хотите почувствовать как неизбежность. Ведь мы все убийцы, если даже нам кажется что мы убежденные пацифисты.

Вот это я вижу и рисую. Плачущие, рыдающие, кричащие, разрывающиеся на части люди мои метафоры, я их ощущаю столь же отчетливо, как и Дон Кихота, корриду или сегодняшние стихи моего друга Элюара. Мы все проигрываем свою жизнь, во время того сражения, которое предпринято нами как освобождение, как очищение, как интеллектуальное наполнение, как самовыражение. Трудность в том, что у жизни смысл в отсутствии смысла, что и есть ее загадка, тайна и бессмертие».



2289